После окончания сражения Наполеон начал стягивать назад войска[283]; Князь Кутузов поехал в Татариново и велел Барклаю-де-Толли оставаться на поле и распоряжаться приготовлениями к бою на завтрашний день[284]. Войска стали следующим образом: правый фланг 6-го корпуса, Дохтурова, на столбовой дороге при Горках, где предполагали ночью построить сомкнутый редут. На левом крыле 6-го корпуса стал 4-й, поступивший, по причине контузии Графа Остермана, под начальство Милорадовича. Ему велено было занять курган, где днем находилась батарея Раевского[285]. Дохтурову поручено собрать пехоту 2-й армии, между 4-м корпусом и старой Смоленской дорогой. На этой дороге был Багговут с пехотными корпусами 2-м и 5-м. За пехотой расположились кавалерийские корпуса; позади их, против центра, пешая гвардия и кирасиры.
До 11-го часа вечера Князь Кутузов не отменял повелений к возобновлению сражения. Поверяя неприятельское положение, наши патрули открывали Французские передовые посты отступающими все далее и далее. Посланный, поздно вечером, патрульный офицер 1-го егерского полка донес, что он не нашел неприятеля на батарее Раевского. Того же полка унтер-офицеру, с 10 рядовыми, приказано было перебресть через Колочу, ниже моста, поутру истребленного. Через полчаса они возвратились и донесли, что в Бородине нет неприятеля, а за селением, на дальнем расстоянии, заметна конная цепь Французов. При таких обстоятельствах, когда Наполеон отошел назад, Князь Кутузов не находил причин оставлять поля сражения, но к отступлению побудили его донесения Дохтурова об убыли людей во 2-й армии. В 11 часов доложили о приезде Дохтурова. Кутузов вышел к нему навстречу и при всех сказал: «Поди ко мне, мой герой, и обними меня. Чем может Государь вознаградить тебя?» Он повел его в особенную горницу и, переговорив с ним, велел артиллерии тотчас отступать за Можайск и пехоте и кавалерии, по кратком отдыхе, идти туда же. Войска разделены были на 4 колонны; 1-я поручена Дохтурову, 2-я Милорадовичу, 3-я Платову; 4-я состояла исключительно из артиллерии. Барклай-де-Толли получил это повеление в полночь.
Отступление было необходимо, и по огромной убыли в людях, и для сближения с подкреплениями, формировавшимися за Москвой, между тем как Наполеон, следуя за нами, час от часу ослабевал в силах. Истины сии были очевидны, но вопрос состоял в том: куда отступать, на Москву или Верею и Боровск, для перенесения театра войны к Калуге, в том предположении, что и Наполеон свернет тогда вправо, остановит движение на Москву и последует за нашей армией? «Надобно идти по Московской дороге, – сказал Князь Кутузов. – Если неприятель и займет Москву, то он в ней расплывется, как губка в воде, а я буду свободен действовать как захочу». Намерение Князя Кутузова было: отвести армию за Можайск и, приведя ее там по возможности в устройство, ожидать, что укажут обстоятельства. Во все стороны, на утомленных лошадях, отправились с приказаниями офицеры Генерального Штаба. Мелкий холодный дождь кропил землю. Дул осенний ветер. Тускло и редко горели огни на кровавой равнине. Начальники с трудом собирали вокруг себя людей, разметанных огненным вихрем, бушевавшим весь день. С запекшейся на лицах и мундирах кровью, покрытые пылью и порохом, солдаты и офицеры отыскивали свои полки, находили знамена, но не встретили множества товарищей. Были полки, поступившие под команду поручиков. Слабый и невнятный говор прерывался только стоном раненых: одни просили помощи, другие призывали смерть. Однако же, несмотря на утомление войск, приказание к отступлению было принято с грустью, как весть неожиданная, ибо все были исполнены желанием и твердой надеждой сразиться на другой день.
Как в Татаринове Князь Кутузов, так в своей палатке, близ Шевардина, Наполеон получал донесения об ужасных потерях. Не веря, чтобы столь кровопролитный бой не доставил ему более трофеев, он несколько раз приказывал пересчитывать отбитые орудия и пленных. Последних допрашивали о духе и силах Русского войска. По свидетельству неприятеля, наши пленные были до того раздражены и ожесточены, что не только не хотели отвечать на вопросы, но даже произносили ругательства. Раненые дрожали от гнева, бросали на Французов презрительные взгляды, отказывались от перевязки ран. Казаки нарушали спокойствие Наполеона, подъезжая к неприятельской армии, отчего по нескольку Французских дивизий, из предосторожности против ночного нападения, становились в ружье. При одной из таких тревог гвардия Наполеона торопливо построила каре вокруг его шатра. Опасаясь, что истина огласится в раболепной ему Европе, Наполеон спешил диктовать известие о Бородинском сражении и, как обыкновенно поступал в своих бюллетенях, где ложь гналась за ложью, представил битву в самом искаженном виде. Но стан неприятельский не походил на стан победителей, какими Наполеон хотел изобразить свои войска.
Они провели холодную ночь без огня, посреди падших соратников, тревожимые Донцами, и терпели недостаток в пище, получа за несколько дней до сражения строгое запрещение отлучаться от знамен для добывания продовольствия. Пройдя столь великое пространство и испытав столь много трудов, чтобы принудить Русских к сражению, они выдержали бой насмерть и увидели, что их усилия и пролитая ими кровь не были увенчаны победой, что война должна еще длиться, а с нею нужды и лишения всякого рода. Неприятель, по собственному своему сознанию, был после Бородина «поражен оцепенением»[286].
И Князь Кутузов в ту ночь не смыкал глаз. Сделав распоряжения об отступлении армии, отвозе раненых, продовольствии, присылке из Москвы снарядов, принимал он Барклая-де-Толли и особенно долго беседовал с Беннигсеном. Потом, на рассвете, диктовал он донесение Государю. По какому-то странному предубеждению полагают, что он изобразил Императору Бородинское сражение как решительную победу, после которой будто Наполеон отступил на 15 верст. Кутузов ни одним словом не упоминал о победе и отступлении французов, а только говорил об упорности битвы, мужестве войск, великой потере и намерении своем отойти за Можайск. Вот слово в слово, что он писал Императору: «После донесения моего о том, что неприятель 24-го числа производил атаку важными силами на левый фланг нашей армии, 25-е число прошло в том, что он не занимался важными предприятиями, но вчерашнего числа, пользуясь туманом, в 4 часа, с рассветом, направил все свои силы на левый фланг нашей армии. Сражение было общее и продолжалось до самой ночи; потеря с обеих сторон велика: урон неприятельский, судя по упорным его атакам на нашу укрепленную позицию, должен весьма нашу превосходить. Войска Вашего Императорского Величества сражались с неимоверной храбростью: батареи переходили из рук в руки, и кончилось тем, что неприятель нигде не выиграл ни на шаг земли с превосходными своими силами. Ваше Императорское Величество изволите согласиться, что после кровопролитнейшего и 15 часов продолжавшегося сражения наша и неприятельская армия не могли не расстроиться и за потерей, сей день сделанной, позиция, прежде занимаемая, естественно стала обширнее и войскам невместная, а потому, когда дело идет не о славе выигранных только баталий, но вся цель устремлена на истребление Французской армии, ночевав на месте сражения, я взял намерение отступить 6 верст, что будет за Можайском, и, собрав расстроенные баталией войска, освежа мою артиллерию и укрепив себя ополчением Московским, в теплом уповании на помощь Всевышнего и на оказанную неимоверную храбрость наших войск, увижу я, что могу предпринять против неприятеля. К сожалению, Князь Петр Иванович Багратион ранен пулей в левую ногу; Генерал-Лейтенанты Тучков, Князь Горчаков, Генерал-Майоры Бахметевы, Граф Воронцов, Кретов, ранены[287]. У неприятеля взяты пленные и пушки и один бригадный генерал. Теперь ночь, и не могу еще разобраться: есть ли с нашей стороны таковая потеря».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
