Я прижалась щекой к его спине и расхохоталась. Я чувствовала, как он и сам трясется от сдерживаемого хохота, хотя громко смеяться он не мог из-за боли.
Наконец мы утихли, прислушиваясь к шороху падающего на шалаш снега. Здесь, под ветвями, было темно, однако мои глаза достаточно адаптировались, чтобы видеть сквозь промежутки между колючими ветками странное свечение снега над нашими головами. Время от времени крошечные снежинки просачивались внутрь; я видела их, и они казались мне похожими на крошечные клубы тумана, и я ощущала холодные уколы, когда они падали мне на лицо.
Джейми, лежавший рядом со мной, казался не более чем огромной темной глыбой, и все же, когда мои глаза окончательно привыкли к темноте, я стала без труда различать светлую полосу его шеи — между воротником рубашки и заплетенными в косу волосами. А сама эта коса, гладкая и холодная, щекотала мое лицо; если бы я немного повернула голову, я могла бы схватить ее губами.
— Как ты думаешь, сколько сейчас времени? — спросила я. Сама я не имела об этом ни малейшего представления; я вышла из дома вскоре после наступления сумерек и, казалось, потратила целую вечность, ища Джейми на склоне нашей горы.
— Поздно, — сказал он. — Но до рассвета еще далеко, — это уже был ответ на тот вопрос, который подразумевался под моими словами. — День солнцестояния недавно ведь был, так? Значит, это одна из самых длинных ночей в году.
— Ох, и в самом деле! — ужаснулась я. Я наконец перестала дрожать всем телом; не то чтобы я согрелась — я по-прежнему не ощущала пальцы на собственных ногах, но все-таки что-то в моем состоянии изменилось. Меня одолела страшная дремота, все мои мышцы отчаянно ныли от усталости и холода. Я как бы увидела нас с Джейми со стороны: вот мы лежим, свернувшись в комки, словно два ежа в листьях, и мирно, спокойно замерзаем. О нас скажут, что мы умерли без мучений, — но меня почему-то мало радовала подобная перспектива.
Дыхание Джейми стало реже и глубже.
— Эй, не спи! — настойчиво сказала я, щекоча его подмышкой.
— А? — Он крепко прижал руку к боку, останавливая мои пальцы. — Почему не спать?
— Мы не должны спать, мы так замерзнем насмерть!
— Нет, теперь не замерзнем, — раздраженно бросил он. — Снег же идет снаружи, нас скоро совсем завалит.
— Я знаю, что идет снег, — ничуть не менее раздраженно и сварливо сказала я. — Да к нам-то он какое имеет отношением.
Джейми попытался повернуться ко мне лицом, но ему это не удалось.
— Снег холодный, если ты до него дотрагиваешься, — объяснил он, стараясь не потерять терпения, — но он и не пропускает холод к нам, ясно? Как одеяло. В доме, на крыше которого лежит снег, гораздо теплее, чем в доме, с которого весь снег сдуло ветром. Как, ты думаешь, медведи на зиму устраиваются? Они же спят всю зиму, и не замерзают, правда?
— У них за лето образуется толстый слой жира, — возразила я. — Я всегда думала, что именно жир защищает их от холода.
— Ха-ха, — отчетливо произнес Джейми и, с немалым усилием вытянув руку назад, цапнул меня за ягодицу. — Ну, тогда тебе и вовсе не о чем беспокоиться, а?
С твердой решимостью я дернула его за воротник, вытянула шею и крепко лизнула его в шею, у самого основания, а потом провела языком вверх, к волосам за ухом.
— А-ах! — Джейми содрогнулся с головы до ног, и от его резкого движения с ветвей над нами рухнула маленькая снежная лавина. Джейми выпустил мою ягодицу, чтобы приложить ладонь к собственной шее.
— Ты просто ужасно себя ведешь! — укоризненно заявил он. — И это сейчас, когда я лежу тут, беспомощный, как бревно!
— Ба, да ты просто притворяешься! — сказала я. Придвинувшись поближе к нему, я немного успокоилась. — Ты действительно уверен, что мы не замерзнем и не умрем во сне?
— Не совсем уверен, — ответил он. — Но думаю, что такое вряд ли возможно.
— Хм, — пробурчала я, и мое спокойствие несколько поубавилось. — Ну, тогда, может быть, нам лучше не спать еще какое-то время, на всякий случай?
— Я же все равно не могу больше махать руками, — решительно сказал Джейми. — Тут просто места для этого нет. Но если ты еще раз засунешь свои ледяные ладошки ко мне в штаны, клянусь, я тебя придушу, с больной спиной или без нее.
— Ладно, ладно, — поспешила сказать я. — Ну, а если я вместо того расскажу тебе какую-нибудь историю?
Все шотландские горцы всегда любили слушать разные истории, и Джейми не был исключением.
— О, давай, — тут же сказал он, и его голос на этот раз прозвучал куда более радостно. — А что за история, о чем?
— Это что-то вроде рождественской сказки, — пояснила я, пристраиваясь к изгибам его тела. — О некоем скупце по имени Эбенезер Скрудж.
— Англичанин, да, насколько я понимаю?
— Да, — согласилась я. — Молчи и слушай.
Я начала рассказ, наблюдая за собственным дыханием, — точнее, за белыми облачками пара, таявшими в темном холодном воздухе. Снег все падал и падал снаружи нашего убежища; когда я останавливалась, чтобы перевести дыхание, я слышала шорох снежинок, опускавшихся на колючие ветки тсуги, и далекое завывание ветра в кронах деревьев.
Эту историю я знала просто наизусть; она была частью нашего рождественского ритуала — то есть частью жизни Фрэнка, Брианны и моей собственной. С того времени, как Бри исполнилось то ли пять, то ли шесть лет, мы читали книгу «Рождественские истории» каждый год, начиная обычно за неделю или за две до Рождества. То есть читали мы ее мы с Фрэнком по очереди, а Брианна слушала, — когда ее уже укладывали вечером в постель.
— И тогда привидение взвыло: «Я — Дух Прошлого Рождества…»
Может, я и не собиралась замерзнуть насмерть, но тем не менее холод оказывал на меня странное, почти гипнотическое воздействие. Я уже миновала стадию острых ощущений и теперь чувствовала себя вроде как не совсем телесной. Я прекрасно знала, что руки и ноги у меня заледенели, и что тело промерзло уже почти насквозь, но это как бы перестало иметь значение. Я плыла в тихом белом тумане, видя, как слова кружатся возле моей головы, словно снежинки, и говорила, говорила…
— … но там был еще и старый добрый Турок, затерявшийся среди огней и музыки…
Я не могла определить, то ли я постепенно согревалась, то ли наоборот, становилась все холоднее. Меня охватило чувство необъятного покоя, я расслабилась, и вдруг у меня возникло совершенно отчетливое ощущение, типичное дежа-вю, — словно однажды я уже была похоронена, закопана в снегу, и мне было хорошо, несмотря на то, что снаружи царили пурга и запустение.
Ну конечно, вспомнила я, тогда звучала история о том, как Боб Кратчит купил свою тощую птицу. Я машинально продолжала рассказ, знакомые слова сами собой выплывали из какого-то глубинного слоя моего сознания, — но видела перед собой переднее сиденье «олдсмобиля» 1956 года выпуска, и пышные горки снега на его стеклоочистителях.
Мы тогда ехали в гости к одному из престарелых родственников Фрэнка, жившему где-то в северной части штата Нью-Йорк. Мы не проехали еще и половины пути, как начался сильный снегопад, и не просто снегопад, а пурга, и ветер с завыванием несся поперек разом обледеневшей дороги. Прежде чем мы успели понять, где мы находимся, нас снесло с дорожного полотна и мы въехали передними колесами в канаву, и «дворники» тщетно метались по лобовым стеклам, пытаясь смахнуть налипший снег.
Нам ничего не оставалось, кроме как ждать утра и аварийную службу. И мы извлекли на свет корзину для пикников и несколько старых одеял, и уселись поближе друг другу, закутавшись в пальто и одеяла; Брианну мы посадили между нами на переднее сиденье. Мы не спеша пили не слишком горячее какао из термоса и шутили вовсю, чтобы малышка не испугалась.
Когда начало темнеть и похолодало, мы сдвинулись еще теснее, и чтобы отвлечь Брианну, Фрэнк начал на память пересказывать Диккенса, обращаясь ко мне за помощью, когда забывал какой-нибудь отрывок. Ни один из нас не вспомнил бы эту историю сам по себе, но вдвоем мы благополучно справились. К тому моменту, когда появился зловещий Призрак Будущего Рождества, Брианна благополучно заснула под одеялами, — теплый, невесомый комочек, притулившийся у меня под боком…
