Так вот, проводил Симэнь лауреата Цая и академика Аня, а сам, надев на глаза пылезащитную маску, выехал верхом в сопровождении слуг, которые криками разгоняли с дороги зевак. Заметив старую Фэн, Симэнь велел слуге подозвать ее.
— Батюшка спрашивает, как насчет девицы, — обратился к старухе слуга. — Почему до сих пор не показываешься?
Фэн поспешила к Симэню.
— Переглядела я, сударь, несколько девиц, — начала старуха, — да только все они либо дочери мясников, либо уличных торговцев-разносчиков. С чем же я к вам пойду-то, сударь? Но тут Небо ниспослало и мне удачу: вспомнила одну девицу. Всем хороша, родилась в год лошади, к новому году ей исполнилось всего пятнадцать лет. Не очутись я у нее перед домом, не позови меня ее матушка чайку отпить, мне б она и в голову не пришла. Ей вот только что сделали прическу. Стройная, как кисточка, а какие ножки! А попудрится да нарумянится! А ротик! Словом, чаровница — глаз не оторвешь. Матушка говорит, она родилась в пятый день пятой луны, зовут ее Айцзе — Любимица.[529] Она не одной мне приглянулась, и вам, сударь, как увидите, по душе придется. Не знаю, что вы скажете?
— Вот сумасшедшая старуха! — заругался Симэнь. — Что я — себе ее беру, что ли? Зачем она мне?! У меня и без нее вон их сколько! Пойми, меня господин Чжай из столицы просил, а он — дворецкий самого императорского наставника его превосходительства Цая. Ему вторая жена нужна, для продолжения рода. Найдешь подходящую — и тебя не обидит. А ты о ком говоришь-то? Принеси о ней сведения, посмотрим.
— Да вот о ком, сударь, — начала Фэн. — Не за тысячу верст живет, а рядышком — за каменной стенкой от вас. О дочери вашего приказчика Ханя речь веду. Если пожелаете, сударь, я с ее родителями поговорю, а там и о смотринах условимся. Так что не волнуйтесь, сударь.
— Ладно, ступай, — наказал ей Симэнь. — Если отец даст согласие, принеси о ней сведения.[530] Дома поговорим.
Фэн пообещала, на том они и расстались.
Дня через два Симэнь сидел в зале, когда появилась старая Фэн и протянула хозяину бумагу. «Девица из рода Хань, на пятнадцатом году жизни, рождения пятого дня в пятой луне», — прочитал Симэнь.
— Ваше мнение, сударь, я передала родителю, — заговорила старуха. — Если, говорит, батюшка окажет нам такую честь, то большего счастья дочке и желать не придется. Только, говорит, мы бедны, нет у нас приданого…
— Скажи ему, — прервал ее Симэнь, — нитки с него не потребуется. Наряды, украшения, коробки и сундуки с приданым, — сам всем обеспечу и сверх того двадцать лянов дам. Пусть только сошьют туфельки,[531] да отцу к назначенному сроку придется самому дочку в столицу проводить. Ее ведь не в простые наложницы берут. Дворецкий Чжай сына от нее ожидает. Подарит сына или, на худой конец, дочь — богатыми да знатными сделает, живи не тужи.
— Они просили узнать, когда вы соизволите поглядеть барышню, — спросила Фэн, — чтобы накрыть стол…
— Раз согласны, завтра же загляну, — сказал Симэнь. — Тянуть больше нельзя. Мне и так не раз напоминали. А им скажи, чтобы не тратились. Чашку чаю выпью и уйду.
— Вы уж их не обижайте, сударь, — заметила старая Фэн. — Вам угощение, конечно, не в диковинку, а все ж посидите у них хоть немножко. Неловко как-то, если хозяин от приказчика выйдет раньше, чем порог переступит.
— Не дело ты говоришь! — возразил Симэнь. — Некогда мне, я человек занятой.
— Тогда я предупрежу их.
Старая Фэн пошла прямо к Хань Даого и подробнейшим образом передала весь разговор его жене — Ван Шестой.
— Прочитал хозяин про твою дочку, — говорила она, — так и просиял. Скажи, говорит, с них нитки не потребуется. Нарядами да приданым сам обещал заняться и вам двадцать лянов посулил поднести в подарок. Пусть, говорит, заготовят барышне туфельки, а больше ничего не нужно. Да! Родителю, говорит, придется проводить дочку, а через годик-полтора родит она сына, подвалит тогда и вам счастье. Богатыми да знатными станете — живите не тужите. Он завтра после службы к вам пожалует. Просил ничего не готовить. Чашку чаю выпьет и уйдет.
— Будет уж болтать-то! — удивилась Ван Шестая. — Правда, что ли?
— Мне ж сам ваш хозяин так сказал! — уверяла ее Фэн. — Неужто буду обманывать?! Некогда ему рассиживаться. Он деловой человек, посетители к нему так чередой и идут.
Слушала ее Ван Шестая, а сама ставила на стол вино и закуски. После угощения Фэн откланялась. К вечеру воротился домой Хань Даого, и они с женой держали совет. Рано утром он отправился к Высокому колодцу за свежей вкусной водой, купил лучших фруктов и орехов и только потом пошел в лавку торговать. Ван Шестая осталась дома. Ярко накрашенная и напудренная, она начисто вымыла руки, подстригла ногти и оделась в пестрые праздничные наряды. Вычистив чарки и чашки, приготовив орехи, она заварила густой чай и стала поджидать Симэнь Цина. Прибраться ей помогла старая Фэн.
Симэнь из управы заехал домой переодеться. Прикрыв глаза маской от пыли, он верхом направился к Хань Даого. Его сопровождали Дайань и Циньтун.
Когда Симэнь спешился, старая Фэн пригласила его в дом и предложила присаживаться. Через некоторое время Ван Шестая вывела дочь Айцзе. Симэнь не обратил особого внимания на барышню, зато не спускал глаз с хозяйки. Высокая и стройная, со смуглым, овальным, как тыквенное семечко, лицом, обрамленным локонами, она была в лиловой тафтяной кофте, темной с красной вышивкой атласной безрукавке и бледно-зеленой юбке, из-под которой выглядывали изящные ножки, обутые в остроносые, отделанные золотой бахромой туфельки. На их черном, как вороново крыло, поле тем отчетливее выступали узорные облака.
Да,
Пока ее характер неизвестен мне,Но красотой и вкусом восхищен вполне.
Только поглядите:
Она медлительна, томна. Излишни ей и пудра, и помада. Чары подарены природою самой. Нежна и грациозна. Белил коснуться лень. Ее удел — изяществом и красотой блистать. Изогнутые брови — как далеких гор отроги, глаза — чисты, как осенняя вода. Алые уста, приоткрытые едва, манят неистовых шмелей и мотыльков. Тонкий стан, перевязанный искусно, влечет, рождая сладостные чувства. Она — либо на тайное свидание спешащая Инъин, либо игрой на арфе увлеченная Чжо Вэньцзюнь.[532]
Чем пристальнее всматривался в нее Симэнь, тем учащенней билось у него сердце, тем больше мутилось в глазах. Он едва сдерживал себя. «Вот, оказывается, какая у Хань Даого жена-красавица, — думал он. — Не удивительно, что к ней приставали молодцы». Он перевел взгляд на ее дочь. Она была тоже хороша собой. «А чем плоха барышня? — мелькнуло у Симэня. — Да и с чего б у матери-красавицы быть дурной дочери?»
Ван Шестая поклонилась Симэню и велела Айцзе представиться гостю. Та порхнула в сторону Симэня. Концы ее расшитого пояса развевались, словно цветущая ветка, колеблемая легким ветерком, склонилась она в земном поклоне и отошла в сторону. Старая Фэн поспешно подала чай. Ван Шестая взяла у нее чашку, тщательно обтерла ее и велела поднести Симэню, который тем временем оглядывал барышню с головы до ног.
Черные, как тучи, локоны красовались у нее на висках. Нельзя было без волнения смотреть на ее напудренное личико и подведенные брови. Она походила на одинокий цветок, нежный и прекрасный. Прелестное создание, она вся благоухала ароматом.
Симэнь велел Дайаню достать два парчовых платка, четыре золотых кольца и двадцать лянов серебром, а старой Фэн положить их на чайный поднос. Ван поспешно надела дочке золотое кольцо. Та, обернувшись к Симэню, поклонилась в знак благодарности и удалилась.
— На этих днях придется взять барышню ко мне в дом, — начал Симэнь, обращаясь к Ван. — Надо будет наряды пошить. А это серебро пусть пойдет на туфли и бинты.
Ван земным поклоном поблагодарила Симэня.
— Вы нас и так одели с головы до ног, батюшка, — говорила она. — А теперь вам из-за дочки столько хлопот. Вы нас с мужем так облагодетельствовали, что нам по гроб не расплатиться. Не знаю, как и благодарить вас за такие щедрые дары.
— А хозяина нет? — спросил Симэнь.
— Мы с ним утром совет держали, — отвечала Ван. — Он сейчас в лавке. Я его завтра же утром к вам отправлю. Пусть поблагодарит как полагается.
Ван Шестая оказалась на язык бойкой. Она то и дело называла Симэня батюшкой, чем он был весьма тронут.
— Передай мужу, что я сказал, — проговорил он перед уходом. — Я пойду.
— Посидели бы еще немножко, батюшка.
— Нет, не могу. Симэнь направился прямо домой и рассказал обо всем Юэнян.
— Вот видишь, нити брачных уз, оказывается, связывают нареченных судьбою и за тысячи ли, — заметила Юэнян. — Если дочь Ханя так хороша, стало быть, не напрасно хлопотали.
— Завтра же надо будет взять барышню в дом, — заявил Симэнь. — Пусть у нас поживет, пока не сошьют наряды. А на головные украшения надо сейчас же лянов десять мастерам отнести.
