Как и всегда после пробуждения от долгого сна, она была очень голодна, но нужна ей была не еда. Место это, однако, совсем не подходило для охоты, оно приводило ее в ужас. Пустившись бегом, точно золотой ручеек (так умеют лишь кошки), она неслась прочь от колесниц с их невыносимым смрадом, от зданий, от носившихся в воздухе мелочных мыслей. Остановилась она лишь тогда, когда увидела нечто, напоминавшее деревню. За чертой города было место с деревьями и травой.
И на траве расположились люди, чьи мысли и чувства не зависали в воздухе, притягивая его к земле, но порхали и смеялись, точно сороки. Нам плевать, что думает мир, пели эти сороки. Среди нас есть воры, есть и проповедники. Есть чудаки, и есть звезды, у некоторых по три головы, а другие и с одной-то управиться не могут, но какая разница? Мы все хорошо ладим. Мы все — люди карнавала. Будь ты сутенером, будь ты шлюхой, будь ты странным, будь ты аферистом, если ты один из нас — у тебя есть дом, а мир пусть идет к чертям.
Кошка, конечно, гуляет сама по себе. Но, ох, карнавал! Да, подумала она, золотой карнавал. Вот так-то лучше. Здесь я, может, найду его. Ибо она была очень голодна, и запахи карнавала ей понравились. В конце концов, она была плотоядной, а карнавал весь сделан из мяса. День клонился к серебристым сумеркам, огни карнавала уже освещали небо, а рев его поднимался в воздух, словно сорочьи крики. Кошка резво пробежала в ворота и попала в парк развлечений, где траву уже втоптали в грязь.
— Зайдите посмотреть на окаменевшего карлика! — кричали зазывалы. — Зайдите посмотреть на ружье, которое убило Джесси Джеймса! Взгляните на гуттаперчевую женщину, на девочку с ослиной головой, на железного человека-тайпана!
Измерьте силу своего удара, прокатитесь на чертовом колесе, вот мотодром, а вот комната смеха. Все это было для нее так ново, и все же в воздухе разносилось знакомое ей, почтенное чувство: жадность. Карнавал — это карнавал, он оставался неизменным с тех времен, как появились похоть и праздники. Картошка фри, колбасные огрызки, крошки коричного пирога падали на землю, но она к ним и не притрагивалась. Вместо этого кошка прогуливалась по парку развлечений, мимо клоуна Бозо и электромобилей, мимо рулеток и кольцебросов, она выискивала мужчину, любого мужчину, который был бы молод, силен и не уродлив. Как только она соблазнит его и получит, что ей нужно, она прогонит его прочь. Таков был священный обряд, и ей необходимо было его исполнить. Несколько раз в предыдущих жизнях она была неверна себе, вышла замуж и оказалась в распоряжении человека, который пытался ею управлять. Она поклялась себе, что такого больше не повторится. Восемь из ее жизней прошли. Осталась лишь одна, и в этот раз она уж точно не сделает ничего, о чем смогла бы пожалеть.
Во время охоты ей оказалось сложно разобраться в людях, которые толпились на карнавале. И мужчины, и женщины носили брюки, хлопковые рубахи и бесформенные матерчатые ботинки. И кожаные пиджаки. Волосы их были либо короткими и торчали в разные стороны, либо вились длинными локонами. Она была сбита с толку и злилась. Да, в некоторых можно было опознать мужчин, и некоторые мужчины были молоды, но все они ходили обезьяньей походкой, и пахло от них чем-то странным, какой-то химией. Такой запах вовсе ее не привлекал.
— Эй, котенок! Хочешь, я угадаю твой возраст, твой вес и дату рождения?
Кошка вздрогнула и припала к земле. Хотя слова этого языка, на котором говорили в новом мире, для нее не значили ровным счетом ничего, обычно она понимала мысли, что стояли за ними, и на секунду ей показалось почему-то, что возглас прорицателя был обращен к ней. Сузив глаз и приготовившись бежать, она уставилась на него.
— Да, мамаша! Мои поздравления. — Он стоял лицом к пухлощекой женщине с большим животом. — Что прикажете мне угадать? Имя? Возраст? Дату свадьбы? Да? Хорошо. Пятьдесят центов, пожалуйста. Если я ошибусь, то вы получите одну из этих прекрасных фарфоровых кукол.
Он все-таки говорил не с кошкой. Да и с какой бы стати? — мысленно осадила она себя. Он обращался со своим предложением к десяткам прохожих, и многие останавливались. Может, потому, что в его голосе была какая-то ироническая поэзия, а возможно, потому, что он был молод и не уродлив. Стройный, одетый в джинсы и сапоги, он казался высоким, хотя на самом деле был среднего роста. Перед кабинкой, которая отмечала его место в парке, он стоял, точно бард во внутреннем дворе замка. В нем было что-то такое, что вызывало у нее желание взглянуть ему в глаза, но она не могла: на нем были темные очки. Его лицо было спокойным и невыразительным, но чувствовалось, что ему есть что предложить, помимо мускулов и мужественности.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Не то чтобы ей было нужно что-то еще… Было достаточно того, что он молод и не уродлив. Он вполне сгодится.
Она продолжила путь, ища укромного места. Чтобы обратиться, ей потребуется не больше минуты.
Через несколько шагов ее вибрисс коснулся знакомый мускусный запах: похоть. Тонкая губа обнажила крошечные острые зубки, и она скользнула под полог шатра. Она пришла в заведение «Богини в бикини: представления у Хинкльмана».
Сгодится.
Внутри все заполняла жара, москиты, тусклый свет и запах потеющих мужчин. Здесь их столпилось около сорока. Они наблюдали, как на крохотной сцене работает стриптизерша. Золотая посетительница вскочила на спинку стула и тоже стала смотреть. Никто ее не заметил. Она села, обернув длинный хвост вокруг стройных ног, и его кончик, покрытый нежным мехом, подрагивал от презрения к тому, что она видела.
Тупая деревенская корова. Она пользуется телом, словно дубинкой. Не знает, как ходить, как двигаться, как дразнить. Груди у нее размером с арбуз, а больше похвастаться и нечем.
Мысли зрителей гудели в воздухе громче, чем москиты. Поэтому кошка быстро узнала, что стриптизерша должна была не просто слегка возбудить мужчин, которых здесь звали клиентами. Она знала, что репертуар этой девушки ограничен вследствие скудных талантов и что она собиралась вылезти из стрингов, чтобы достичь максимального эффекта. Она знала, что некоторые из клиентов подумывали о том, что неплохо бы и зрителям участвовать в представлении. Она знала, что позади шатра находится трейлер, и, если у вас было пятьдесят долларов, вы могли уединиться там для приватной встречи со стриптизершей.
Мужчины взревели. Девушка демонстрировала свои гениталии. Соскочив со своего сиденья, кошка метнулась за сцену, вся пылая от презрения и гнева.
И вот что теперь называют женщиной? Им что, никто не мог показать, как это делается?
За сценой были еще две полуобнаженные стриптизерши. Они обрызгивали друг друга спреем от насекомых. Мистер Хинкльман, владелец, тоже находился там: сидел, откинувшись, в кресле меж горячих и шершавых стен. Он потягивал джин и явно скучал. Немного в стороне стояла кабинка с подобием занавески. Она предназначалась для переодевания, и женщины, которым и так предстояло раздеваться перед зрителями, пользовались ею редко. Золотая кошка вошла внутрь, и через мгновение наружу вышла золотая женщина.
— Карамба!
Мистер Хинкльман многое повидал за двадцать три года работы на карнавалах, и все же ножки его кресла стукнули о землю, и он вскочил, выпрямившись:
— Хо-хо! Откуда ты, милашка?
Она ответила ему слабой улыбкой. В прежние времена в ней было больше от человека, и тогда она могла говорить. Но эта способность была утрачена тысячу лет и четыре жизни назад. И она не сожалела о потере. С каждым воплощением людей, с которыми ей хотелось бы поговорить, становилось все меньше. Разговоры значили мало, а вот мысли говорили ей правду.
— Как тебя зовут?
Она одарила его таким взглядом, что он вмиг — и безо всякой горечи! — вспомнил о маминых уроках вежливости, которые, казалось, давным-давно позабыл. Он встал, чтобы поприветствовать свою нагую посетительницу.
— Здравствуйте, мэм, и добро пожаловать в… ну, как бы там ни называлась эта дыра. Меня зовут Фред Хинкльман. — Его рука зависла в воздухе, а затем скользнула к голове, словно он снимал невидимую шляпу. — Чем могу быть полезен? Вы хотите поучаствовать в моем представлении?
