1827 7-го января (217).
В элегические строки о «днях быстрых на закате», об утрате радостей и надежд некогда влюбчивого поэта «врывается» бытовая деталь — «пестрый халат», деталь, невозможная в чувствительной элегии. Впрочем, это же не элегия, а экспромт, остроумно завершающийся мотивом утешения, которое состоит в том, что в старости можно (и должно) не скучать, быть нескучным для окружающих. И в других стихотворениях элегическая грусть о милом прежде — это и ностальгия по стерлядям, по винам Клико и Шампертен, вместо которых теперь приходится пить зельтерскую воду. Правда, в мыслях о былых радостях и нынешних печалях Василий Львович не теряет способности улыбаться, не оставляет свойственную ему и столь ценимую его друзьями веселость. П. И. Шаликов сохранил сочиненное поэтом французское двустишие, написанное им, как считал его приятель, совсем незадолго до смерти:
Веселость встретила его у колыбели.Веселость провела до смертныя постели.
(Перевод Н. Муромской)
Конечно, В. Л. Пушкин становился серьезным, когда размышлял о стремительном беге времени, о неизбежности смерти. Эпиграфом к посланию «К Постумию» он поставил строки Горация:
Увы, о Постум, Постум! ЛетучиеГода уходят…
(Перевод с лат. Ф. Е. Корша)[623]
Летят, летят, Постумий — друг!Дни, месяцы и годы!Неизбежим закон природы!Наступят старость и недуг,Потом и смерть. Хотя б ПлутонуТы в жертву сто волов принес:Все тщетно, и в челнок к ХаронуТы все пойдешь! Бедняк и Крез,Царь и пастух — все смерти чада,И всем врата отверсты ада! (182).
Нельзя укрыться от рока, даже не служа богу войны Марсу, страшась грозного моря, живя в скромном уединении. Всё, что радовало в сем мире, мечты, ожидания — всё исчезнет, когда придется проститься с милою подругой и навек переселиться в иной мир. И всё же Василий Львович завершает свое размышление о мгновенности бытия и неотвратимости смерти на оптимистической ноте:
Наследник твой благоразумнойОтыщет славное вино,И в дружеской беседе шумнойПольется, закипит оно! (183).
Вот она, «младая жизнь», которая будет играть «у гробового входа»: вино, дружеская беседа — жизнь продолжается! А над смертью можно и пошутить. В стихотворении «Бабушка и внучка» «старушка, добрая Ненила», сетуя на «старость и недуг», ожидая свою близкую смерть, спрашивает свою внучку Лукерьюшку:
«Ну, как случится это горе,Заплачешь ли, скажи, о бабке, ты своей?» — «А как же, бабушка? Ей-ей, Я плачу обо всяком вздоре» (212).
Умея и в плохом находить хорошее, Василий Львович с улыбкой указывает на то, что смерть освобождает от забот и дарует покой:
УМИРАЮЩИЙ ЛЕНИВЕЦ
Ленивец Клит, к Харону отправляясь,«Как счастлив я! — сказал своей жене. —Приходит смерть! С заботами прощаясь,В земле лежать не трудно будет мне!» (213).
Пока же смерть не встала на пороге, Василий Львович с прежним интересом относится к окружающей его жизни, к людям с их пороками и слабостями. В эпиграммах последних лет — «брюшистый Ермолай», который слышит прекрасно только слово «возьми» и глух, когда ему говорят «подавай»; Злослова, взявшаяся за ум, начав белиться:
Не лучше ль во сто раз себе лицо белить,Чем славу добрую других людей чернить? (213).
Увидев из окна своего дома, как полицейский арестовывает пьяную бабу, Василий Львович тотчас пишет маленькое стихотворение в духе «Опасного соседа»:
Что вижу? Страж ночной, могучею рукоюСхватив дщерь Вакхову, на съезжую помчал.Ни перси нежные, ни щек ее коралл.Ни черные власы — над хладною душоюНичто не действует! Он скачет на коне И высечет ее, как мнится мне (217).
Над душою (отнюдь не хладною) постаревшего поэта по-прежнему властвуют милые дамы. Они всё так же вызывают его сердечный трепет, который сказывается в мадригалах, в галантных альбомных стихах.
МАДРИГАЛ
Ты хочешь тайну знать мою?Смотри, не осердись! Я все тебе открою И ничего не утаю:Любовь и я узнал, увидевшись с тобою (181).
Когда в руках В. Л. Пушкина оказался альбом знаменитой польской пианистки Марии Шимановской (этот драгоценный альбом-музей с автографами известных русских и европейских поэтов и писателей хранится в Польской библиотеке в Париже), он написал адресованные ей французские стихи. Мы не можем не восхищаться его виртуозной игрой словами в изящном комплименте, который не теряет своей прелести даже в переводе:
Когда вдали от Вас я нахожусь — увы!То тысячью себя терзаньями терзаю.И я совсем что делать мне не знаю.Когда не ведаю, что делаете Вы.
(Перевод Н. Муромской)[624]
В альбоме Марии Шимановской дядя оказался под одной обложкой с племянником. Будучи в Петербурге, А. С. Пушкин 1 марта 1828 года записал в альбом строки, включенные им позже, болдинской осенью 1830 года, в трагедию «Каменный гость»:
Из наслаждений жизниОдной любви Музыка уступает,Но и любовь мелодия…. (VII, 145).
В последние годы Василий Львович сетовал на то, что его дело теперь — «мелочьми перебирать». Но ведь такими альбомными мелочами украшалась жизнь. Это сознавали современники поэта. Это сознавал П. И. Шаликов, который после смерти В. Л. Пушкина напечатал в «Дамском журнале» его стихи «В альбом даме, которой имя Вера». Василий Львович писал о любви, надежде, вере, без которых «жизнь не жизнь чувствительным сердцам», сетовал:
Младенец лишь родится в свет, И открывает вежды —Уж любит, верует, надежда в нем живет.А я теперь, увы! достигнув поздних лет,Хоть Веру и люблю, но жаль, что без надежды (184).
П. И. Шаликов счел нужным сопроводить эту публикацию своим стихотворным текстом:
Поэта нет уже на свете!Но свет забудет ли об истинном Поэте,Который для любви и дружбы только жил И общества душою был?[625]
Это правда. Василий Львович жил для любви и дружбы, писал о любви и дружбе, был счастлив в дружбе. В альбом к соседям Екатерине Гавриловне и Николаю Васильевичу Левашевым (они жили на Новой Басманной) он записал:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
