Лишь только я зашел в боковую калитку, ко мне пристал один из лам-сторожей и спросил, не пожелаю ли я поклониться в сумэ Дуйсум-санчжаю [будде трех времен]. Я согласился, и он открыл предо мною храм. Здесь три обычных бурхана. Убранство хорошее. На полу, хотя и старые, ковры. Лама предложил зажечь свечи. Я зажег три. Он попросил чохов[175], на вопрос – сколько, ответил – по благоволению. Тут около светильников лежат серебряные монеты, по-видимому, для того, чтобы посетители последовали прежним примерам приношений.
Перед этой кумирней в особом здании рескрипт 57-го года [год водяной мыши] 1-го дня 1-й луны правления Цянь-луна[176]. В этом рескрипте [император] не соглашается с прежними порядками избрания хубилганов и устанавливает правила баллотировать посредством вытаскивания палочек (по-монгольски – сабха) из кувшина (по-монгольски – хомха) в тибетской Лхасе […] Плита представляет четырехсторонний правильный параллелепипед – на каждой стороне та же надпись на китайском, маньчжурском, тибетском и монгольском языках.
В следующий двор ведут ворота с надписью «egüride ibegegci ordo». Во дворе стоит цокчэнский дуган с надписью: «nom-un kürdün-i masida ergigülekci»[177]. Затем в следующем дворе, находится храм 80-футового Майдари[178] – самое высокое здание из здешних храмов. Майдари сделан из дерева (говорят, цельного!). Убранство и обстановка ничего себе. Сопровождавший лама стал просить, не закажу ли я молебен «туй мандал»[179], за что мне покажут верхний этаж. Я отказался от молебна вследствие навязчивости и нахальности прислужников кумирень.
Оттуда пошел налево в храм Цзандан-чжу[180]: в нем статуя Будды в стоячем положении, деревянная, в рост человека. Прислужник показал также статую, сделанную из яшмы и одетую в чистое золото. Здесь я возжег одну свечу и положил 6 коп. Затем пошел направо, где на втором этаже храма поклонился Ямантаке[181]. Левее храма Чжу находился дворец богдохана[182], который сгорел в прошлом году. Еще западнее – двор с храмом Гэсэр-хана. Это низенькое обыкновенное здание. В нем изображение Гэсэра, [справа от него – ] его коня, [слева от изображения] стоят сиденья для лам-чтецов. На дверях надпись «ürüsiyel daγudqu jirum-i güiycetkegsen»[183].
Храм весьма почитаем, в нем ежедневно совершают служение. Здесь живут до 1000 лам. Распределены они по четырем факультетам: цан-нид, дуинхор, чжуд и цзурахай[184]. Около 500 лам получают жалованье из казны богдохана, 9 цин[185] серебра и одна мера рису (по-китайски – ми), многим приходит содержание из хошунов. Хошунное содержание различно – от 15 до 25 ланов в год. Затем, в каждые три года дается на обзаведение 25–30 ланов. Доходы с земель у монастыря до 4 тысяч ланов. Много приношений. В общем, ламы живут обеспеченно. Многие пьют китайскую водку. Педерастия в полной мере. Поговаривают и о женщинах. Около 30 лам имеют красные шарики. Во главе духовной части стоит сан-лама, назначаемый из Тибета, он же чжуд-хамбо[186]. Хамбо-[лам] 4, по числу дацанов.
Во главе управы стоят цзасак-лама и совет.
Только во время хайлана носят духовную одежду. Сегодня по окончании богослужения многие уже надели халаты.
31 августа. Понедельник. Сдал письма во Владивосток с просьбой приискать квартирку. Выехал в Забайкалье, проведя время в Пекине и других местах. Могу похвастаться только приобретением книг.
6 ноября 1926 г. президиум Бурятского ученого комитета вынес постановление: «Считать необходимым командировать в Монголию члена Буручкома для согласования вопросов терминологии и орфографии с Монгольским ученым комитетом с марта 1927 г.». И 20 апреля 1927 г. Г. Ц. Цыбиков вылетел в Улан-Батор.
Дневник поездки в Ургу 1927 г.
20 апреля. Получив вечером 19 числа извещение, что нужно явиться в 3 часа утра в контору Добролёта[187] я проснулся в час ночи и уже не мог больше заснуть. Встав в полтретьего, вышел из дома в три. Прождав около получаса, поехал в четвертом на аэродром. Там сначала взвесили нас самих, а затем и багаж. Мы предъявили паспорта […] получили пропуск трое, а из нас один был задержан за непредъявлением визы на паспорте для выезда в Монголию: он вторично хотел использовать старый паспорт как еще не просроченный, но напрасно. Сели в самолет в третьем часу вместе с двумя пилотами (один пилот, другой механик). Вылетели в 4 час. 45 мин. Сначала, впервые севшему на аэроплан, показалось очень жутко смотреть вниз, потому я старался меньше смотреть на землю. Но когда пролетели полчаса, постепенно миновало чувство жуткости, и я снова с удовольствием созерцал сверху знакомые и незнакомые места.
В 6 час. 20 мин. аэроплан долетел до Алтан-Булака. Спустился. Зашли в юрту. Хозяйка угостила чаем с молоком. Один пассажир слез в Алтан-Булаке, прибавилась девочка. Я пересел на диван. Досюда летел в переднем кресле.
Поднялись после осмотра мотора и снабжения бензином в 7 час. 30 мин. Дорога была очень приятна для меня, потому что все время смотрел на землю и узнавал, долины каких рек и какие горы пересекаем. Только уже перед самой Ургой, когда показался город, стало несколько качать аэроплан. Хотя качка была плавная, но чувствовал себя неприятно. Наконец, спустились около казарм монгольских цириков (солдат) ровно в 9 час. 20 мин. Средств передвижения не оказалось, а также не было и монгольских денег. Мы в недоумении выходили из ворот аэродрома, как подъехал автомобиль. Шофер справился, кто Цыбиков. Мы, в свою очередь, спросили, кто его послал. Сказал, что автомобиль Минпроса, а послал т. Батуханов[188]. Я заехал к т. Жамцарано Цэвену[189], хотя его не оказалось дома, но меня принял его младший брат Аюр и напоил чаем. Потом мы пошли с ним в город, но недалеко от дома встретились с Цэвеном, и он, посадив меня в автомобиль, привез домой.
Затем я и Цэвен поехали в Минпрос, откуда с т. Батухановым – к председателю Совмина. Выйдя от него, побывали у т. Хазагаева[190], Алексеева[191], домашних Боян-Нэмэху[192] и с т. Цэвеном – в Русско-монгольском банке.
Хазагаеву, Алексееву и семье Боян-Нэмэху передал письма, привезенные из Верхнеудинска. Впрочем, забыл упомянуть, что до банка мы заехали еще в Монучком[193]. Он помещается в большой войлочной юрте. Рядом большой дом, где занимаются т. Жамцарано и его секретарь, а также рисовальщики карт и составители диаграмм; в одной комнате сложены по случаю ремонта специального помещения Ганчжур и Данчжур монгольские. Все книги библиотеки каталогизированы, и на них видны надписи томов и отделов этих двух классических канонов в переводах. Здесь же показали помещение, предоставляемое мне.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
