Пятнистый мараленок только три дня как появился на свет. В первые минуты, как бы широко он ни раскрывал большие глаза, — ничего не видел, мир был мутным.
Мараленок поднялся. Ноги-спицы задрожали, вот-вот сломаются. Сердце гулко билось. Первым звуком, который услышал мараленок своими большими мягкими ушами, был удар сердца. Тук-тук-тук. Оно будто приготовилось разорвать нежную пятнистую шкурку и упасть на сыроватую землю. Мараленок поспешно вдохнул воздух. Ноздри расширились. Первое, что с воздухом втянули в себя ноздри, был родной, теплый запах — запах матери.
Наутро мараленок снова поднялся на ноги. Сердце уже не стучало так гулко. Исчезла и мутная пелена вокруг. Оглянувшись, он увидел круглые темно-зеленые листья, другие — тонкие, продолговатые — были чуть светлее, бледно-желтые с зернистыми метелками травы едва шевелили своими макушками. Густые кусты орешника обступали его. На толстых стеблях качались круглые головки белых, красных, голубых цветов.
Мараленок вслед за матерью бесшумно вышел из густого сплетения ветвей. Солнце, готовое закатиться, широкими полосами лучей проникало сквозь кружевные кроны деревьев, превратив землю с прошлогодними листьями на ней в гигантскую пятнистую шкуру.
Олениха некоторое время настороженно прислушивалась к легким шумам леса. Нос и губы у нее нежно подрагивали. Не почувствовав ничего подозрительного, она пошла по тропинке. Так они дошли до граба.
Мараленок внезапно вздрогнул и тут же ощутил, что остался один, — мать с каким-то непонятным, щемящим сердце свистом стрелой промелькнула и вмиг исчезла из глаз. Мараленок напрягся, неумело скакнул, но тут же споткнулся о широкое корневище граба, узлами выступавшее из земли, и распластался на скользких листьях. В то же мгновение чьи-то руки подняли его. Пятнистая шкурка мараленка дрожала, похожие на спелые сливы глаза наполнились ужасом.
Объездчик Пири вышел проверить волчьи капканы: на днях в лесу видели трех матерых хищников. Тут он и нашел мараленка. Пири думал, что делать: отпустить малыша… но вернется ли олениха? А вдруг волк?
Переметная сумка была тесной и темной. Мараленок собрался в клубок. Захотел шевельнуться — не смог. Не удалось и вытянуть ноги — острые коленки прилипли к мордочке.
Долго ехал мараленок на удивительном животном, похожем на мать, но с длинным хвостом и большими зубами. Тельце мараленка затекло, ребра лошади давили. Он слышал, как мерно бьется сердце животного, иногда глухой стук пугал мараленка — это лошадь била хвостом по ковротканому верху сумки-хурджина.
Наконец остановились. Мараленок узнал руки, поднявшие его с земли в лесу, по едкому, покалывающему ноздри запаху. Мараленка вытащили из хурджина и осторожна поставили на нежно-зеленую душистую траву. Но он не мог стоять, коленки подогнулись, и мараленок упал в траву.
Он услышал сразу два возгласа — страшный, леденящий сердце бас и ласковый, мягкий голосок: «Пятнашка». Мараленок получил прозвище. Пахнущие молоком пальцы погладили пятнистую шелковую шкурку. Будто олениха шершавым языком лизала его. Он успокоился, поднялся и потерся носом о белый фартук. И фартук пахнул молоком. Захотелось спать.
Уже знакомый ласковый голос разбудил мараленка. Он почувствовал приятный запах и понял, что проголодался. На язык капнуло молоко. Лизнул. Молоко было не оленихи, а слегка горьковатое. И сосок был не похож на материнский — холодный, большой, но тоже полный молока. Мараленок схватил губами сосок и жадно потянул. Он с наслаждением причмокивал, ощущая запах пальцев, пахнущих молоком.
Пятнашка привык к этим рукам. Завидев Лейлу, он бежал к ней. Пил из бутылки с соской разбавленное водой коровье молоко, не думая уже о том, что оно горьковатое, пил и крепнул, пил и рос.
Днем Пятнашка спал на недавно скошенной траве в тени раскидистой чинары. Ранним утром или под вечер выходил прогуляться на широкий, просторный, утоптанный двор. Мараленок любил слушать и знакомиться со звуками. Лишь два голоса он узнавал сразу же: бас, от которого тогда в лесу холодело в ужасе сердце, и нежный голосок Лейлы. Этих двух он не боялся. Да и вообще Пятнашка привык к человеку. Он уже не убегал и не прятался при малейшем звуке. Иногда он подходил совсем близко. Руки, гладившие его шелковистую шкурку, будили в нем далекие воспоминания.
Двор был огорожен высоким частоколом. Сквозь деревянные стрелы, за которые нельзя было пройти, была видна улица. Поднимая голову, мараленок не доставал до острых концов прутьев.
Пятнашку перестали поить молоком. Ведь он уже вырос, не пристало ему тянуть из соски. Молоко заменили нежная трава и ячмень. Очень нравился мараленку мох, густо покрывавший кору старого дуба. Часто Пятнашка хватал губами, срывал и грыз еще зеленые вкусные желуди. Пальцы, пахнущие молоком, иногда протягивали ему гриб. Мараленок сначала срезал зубами широкую шляпку, потом подбирал губами с ладони толстую крепкую ножку и с хрустом съедал ее. По углам двора не осталось лишайников, травы и цветов — все срезалось его острыми зубами.
Когда мараленок встречал серого коня, привезшего его сюда в переметном хурджине, он чувствовал, как вырос, и сердце его наполнялось гордостью. Он уже был почти вровень с конем. Мараленок подошел к забору. Поднял голову, выглянул за забор, потом не спеша совсем близко подошел к отдыхавшему после долгой дороги коню. Уши коня висели, глаза были полузакрыты.
Пятнашка почувствовал неодолимое желание взобраться на гору, обойти лес. Он нетерпеливо переступил сильными ногами. Услышав издалека голос Лейлы, мараленок встрепенулся, в два прыжка достиг забора и, с неожиданной ловкостью перепрыгнув через него, легко побежал к девушке.
У марала вошло в привычку перепрыгивать через забор. Пройдя улицу, он шел к опушке леса, отдыхал в густом орешнике, вдоволь наедался диких ягод — лесной малины и ежевики.
Иногда можно было видеть его шагающим к городу. Марал останавливался у фруктовых деревьев, росших по обеим сторонам улицы, тянулся к близким веткам и срывал сочные груши. Челюсти не знали усталости.
Когда маралу хотелось пить, он подходил к фонтанчикам, установленным на улицах для людей, и, как человек, подставлял губы навстречу прохладной струйке.
Пятнашку никто не гнал, не обижал, не ругал. Жители городка привыкли к его неожиданным появлениям. И марал ничего странного не видел в человеческой доброте. Это было естественно, как солнце и ежевика. Марал захаживал и на
