Где-то посредине развернулось семейство серых субъектов, изменившихся с целенаправленной стремительностью: сферы переходили в пирамиды, превращались в купола, распускались пучками громадных белых игл, вонзались в небо огромными мачтами и, наконец, в кульминации становились кубиками разноцветной мозаики.
Реликту было на это наплевать, он хотел есть и только, а на равнине виднелись какие-то растения, и на лье вокруг не было ничего лучшего.
Они росли на земле, иногда на плавающих островках воды или в сердцевине черного тяжелого газа. Там были серые черные лохмотья листьев, глыбы чахлой колючки, бледно-зеленые луковицы, стебли с листьями и изнеможденными цветами.
Там не было знакомых видов, да и Реликт не имел понятия, что листья и побеги, съедобные вчера, не будут ядовитыми сегодня.
Он попробовал поверхность равнины ногой.
Стекловидная поверхность, которая тоже на вид была создана красными и серо-зелеными пирамидами, напружинилась, приняла его вес и затем внезапно поглотила ногу.
В ярости он выдернул ногу назад, отпрыгнул и приземлился на корточки на зыбкую твердую поверхность.
В его желудке скрежетал голод, ему необходимо было наесться.
Он окинул взглядом равнину. Не так далеко отсюда играла парочка организмов— катались, разбегались, танцевали, вставали в пылкие позы. Если бы они приблизились, он убил бы одного из них.
Они напоминали людей и поэтому наверняка послужили бы хорошей пищей.
Он ждал.
Долго ли, коротко ли— не имело значения: оценивать было невозможно ни качественно, ни количественно. Солнце исчезло, а с ним и естественный цикл смены дня и ночи. Понятие времени перестало существовать.
Больше ждать было невозможно, так дальше продолжаться не могло. У Реликта сохранилось несколько отрывочных воспоминаний о далеком прошлом, когда логика и система еще не безнадежно устарели.
Человек утвердился на земле только благодаря единственной возможности: следствию всегда предшествовала причина, а причине— следствие.
Умелое обращение с этим основным законом дало богатые всходы, остальные способы и возможности казались совершенно ненужными.
Человек сделал себя центром всей структуры.
Он мог жить в пустыне, в степи, на льду, в лесу, или городах, он перестал зависеть от окружающей среды.
И он не подозревал о своей уязвимости. Логика оказалась чересчур узким полем деятельности, а разум— узко-специализированным инструментом.
А потом грянул урочный час, когда Земля свалилась в мешок беспричинности и лопнули все прежние причинно-следственные связи. Стали неприменимы узко-специализированные инструменты, которые не потянули на новую реальность.
Из двух миллиардов людей выжило только несколько сумасшедших.
Они называли себя Организмами, хозяевами новой эры.
Их несоответствие настолько хорошо вписывалось в причуды мира, что вплеталось в общую дикую мудрость, или возможно, дезорганизовывало материю вселенной, возникшей из старой структуры, менее чувствительной к психокинезу.
Осталась существовать и кучка других— Реликтов, но только благодаря счастливым обстоятельствам, они сами очень сильно изменились, судя по старым причинно-следственным связям.
Правда, те тоже частично сохранились, хотя бы для управления метаболизмом тел, но не более.
Они очень быстро вымирали, психика не предусматривала заслона против такого окружения. Иногда мозг Реликтов нагревался, и они, бессвязно бормоча, выпрыгивали на равнину.
Организмы же смотрели вокруг без тени любопытства, да и чему тут было удивляться?
Любой Организм мог запросто задержать обезумевших Реликтов, которые попытались бы продлить свое существование.
Как и Организмы, Реликт набивал полный рот растений, как и Организмы, Реликт натирал ноги толченой водой, но потом вскоре Реликт погибал, отравившись ядом, а Организм тем временем спокойно продолжал нежиться в черной сырой траве.
Или же Организму могло прийти в голову съесть Реликта, и тогда тому ничего не оставалось делать, как спасаться бегством.
Объятый ужасом, не способный больше оставаться в этом мире, он бежал, прыгал, вдыхал густой воздух, широко раскрыв глаза, разинув рот и задыхаясь, пока не падал в омут черного железа или не грохался в вакуумный мешок, заметавшись в нем, как муха в бутылке.
Теперь Реликтов осталось очень мало.
Финн, тот, что забрался на скалу и оглядывал окрестности, жил с четырьмя другими особями. Две из них были старыми самцами, которым предстояло скоро умереть. Если не найдется пища, Финну тоже придется разделить их участь.
Один из Организмов на равнине, Альфа, вдруг сел, зачерпнул пригоршню воздуха, шарик голубой жидкости, взял камень, смешал их вместе, взболтал, словно микстуру, и хорошенько согрел.
Раствор скатился с ладони, словно бечевка. Сказать, что за чертовщина на уме у этого существа было невозможно. Действия его и всех остальных казались совершенно непредсказуемыми. Реликту нравилось есть их мясо, но случилось по-иному, они тоже не преминули им полакомиться. Правда, при такой конкуренции он оказался бы в весьма невыгодном положении. Их непредсказуемые действия явно сбивали его с толку. Ища спасения, он бросился бежать, и тут начался кошмар.
То, направление, которое лежало перед его взором, на редкость изобиловало почвой с самым различным сцеплением, что как-то позволяло ему передвигать ноги. Позади был Организм, случайный и незавершенный, как само окружение. Причем альтернатива заключалась в скопище причуд, иногда сливавшихся вместе, иногда нейтрализующих друг друга. В худшем случае Организм мог бы схватить его. Это было необъяснимо, а впрочем, почему бы и нет?
Слово «необъяснимо» давно потеряло всякий смысл. Организмы направились к нему. Ну, неужели заметили? Он припал к тусклой желтой скале.
Организмы невдалеке остановились.
Он услышал их крики и скрючился, раздираемый двумя противоположными чувствами— голодом и страхом. Альфа припал к коленям, и перевернулся на спину, раскинув как попало ноги и руки и посылая к небу серии мелодичных криков и гортанных стонов. Это был собственный язык, только что им выдуманный, но Бета, конечно, должен его понимать.
— Видение, — прокричал Альфа. — Я вижу белое небо, вижу скалы, свивающиеся круги. Они сжимаются в твердые точки, и их никогда больше не будет.
Бета перегнулся через пирамиду и вгляделся, откинув плечи, в испещренное небо.
— Интуиция, — пропел Альфа. — Картина другого времени. Она тверда, безжалостна и непреклонна.
Бета перегнулся через пирамиду, нырнул под зеркальную поверхность, проплыл под Альфой, вынырнул и лег рядом с ним.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
