обстоятельствам, она делалась иногда очень легковесною; так что в Москве в XV веке на рубль приходилось 200 и более
денежек. Вот почему «новогородки» (т. е. новгородские серебряные деньги) в конце этого периода стоили вдвое более «московок». Медная разменная монета называлась вообще
пуло.
Каждое самостоятельное княжение било свою разменную монету, серебряную и медную. В значительном количестве дошедшие до нас деньги этого времени обыкновенно представляют маленькие, тонкие, неправильные кружки и овалы с грубо оттиснутыми надписями и весьма различными изображениями. Деньги московские, наиболее распространенные, имеем начиная с великого князя Ивана II Ивановича. На них оттиснуты изображения вооруженных людей пеших и конных, драконов, грифонов, животных, птиц и пр. На этих московских монетах находим надписи с обозначением имени великого князя, иногда с прибавлением «всея Руси», иногда еще слова «деньга московская» (или «пуло московское»). Кроме того, на многих серебряных деньгах встречаются еще изображение татарской тамги и арабская надпись с именем золотоордынского хана; такие надписи делались, вероятно, по требованию ханов в знак даннических отношений. Они попадаются особенно часто во время Тохтамыша на монетах Димитрия Ивановича и Василия Дмитриевича, но потом эти арабско-татарские надписи постепенно исчезают. Деньги и пулы князей Рязанских и Тверских, подобно Московским, также имеют различные изображения и надписи с именами князей.
Что касается до Новгорода Великого и Пскова, то от них за время самобытности дошло до нас немало серебряных слитков или рублей, но довольно незначительное количество денег и пул. Дело в том, что в эти города, благодаря постоянной внешней торговле, в большом количестве приливала монета иностранная, как серебряная, так и золотая, каковы шведские артиги, любские шилинги, немецкие серебряные марки, золотые корабленики (английские, с изображением корабля) и золотые уторские. При посещении Новгорода Иваном III в 1475 году владыка и бояре подносили ему в подарок по сотне и по нескольку сот золотых кораблеников; из чего видно, в каком количестве накоплялись они в сундуках новгородских богачей.
Различные изображения на русских деньгах и пулах, надобно полагать, суть не что иное как печати; в древней Руси не только князья имели каждый особое изображение на своей печати, но также бояре, лица духовные и лица незнатные. Эти печати в большом количестве дошли до нас, привешенные к грамотам и актам того времени, иногда металлические (серебряные и особенно свинцовые), но большею частию восковые. Князья, подобно епископам, иногда для печати употребляли изображение святого их имени, а иногда помянутые выше различные фигуры людей и животных. Между прочим, во время Василия Темного на московских монетах и печатях чаще стало появляться изображение всадника, поражающего копьем змия. Этот всадник с копьем почитается за Георгия Победоносца и вместе с тем за герб великого княжения Московского. Тогда как всадник с поднятым мечом по преимуществу усвоивается гербу великого княжения Литовского. Гербом Новгорода и Пскова, судя по монетам и печатям при грамотах, служило изображение бегущего в поле барса{85}.
X
ЦЕРКОВЬ И КНИЖНАЯ СЛОВЕСНОСТЬ
В ТУ ЖЕ ЭПОХУ
Русские иерархи. — Кормчая книга. — Ханские ярлыки. — Церковное землевладение. — Размножение монастырей. — Замечательнейшие из них. — Кирилл Белозерский. — Быт и характер монастырей. — Сказания о Щиловой и Колодкой обители. — Стефан Пермский. — Легенда о земном рае. — Ересь Стригольников и борьба с нею. — Сугубая аллилуия. — Суеверия и грубость нравов. — Упадок просвещения и малограмотность священников. — Выдающиеся церковные писатели. — Киприан и влияние югославянское. — Жития Святых. — Епифаний и Пахомий Серб. — Умильные повести и Поведание о Мамаевом побоище. — Новгородские легенды. — Записки русских путешественников. — Литература переводная. — Рукописные сборники. — Апокрифы. — Заговоры и гадания. — Летописи. — Их государственное значение. — Миньятюры. — Иконопись. — Андрей Рублев. — Храмовое зодчество. — Саккос митроп. Фотия.
Из всех сторон древней русской гражданственности в тяжкую эпоху татарского ига наибольшую твердость и устойчивость оказала Православная церковь, верно хранившая главные уставы и предания прежних времен. Число русских епархий умножилось (до восемнадцати) как вследствие некоторых разделений, так и вследствие распространения самого христианства; являются новые епархии: Холмская, Луцкая, Тверская, Коломенская, Саранская, Пермская и некоторые другие. Постепенное политическое распадение Руси на Северо-Восточную или Московскую и Юго-Западную или Литовскую, как известно, сопровождалось со стороны последней рядом попыток к разделению русской митрополии также на две отдельные кафедры, и эти попытки наконец увенчались успехом. Относительно самих митрополитов совершается важная перемена: с переселением их из Киева во Владимир и Москву, вместо греков или южных славян, чаще и чаще восходят на митрополичью кафедру иерархи из природных русских. На епархиальных или епископских кафедрах греки встречаются уже довольно редко. Такая перемена немало способствовала тому, что православие все более и более входило в плоть и кровь русского народа и получало характер церкви вполне национальной. А в конце этого периода, с падением Византии и водворением на ее месте Турецкой державы, устраняются прежние подчиненные отношения Русской иерархии к Цареградскому патриархату; прекратились поездки туда митрополитов для своего поставления; наша иерархия приобретает почти полную внешнюю независимость, сохраняя однако неразрывные канонические связи с церквами Греческого Востока. Вообще эта внешняя независимость пришла в то время, когда Русская церковь уже настолько прониклась уставами и преданиями Греческого православия, что никакие политические перевороты и бури не могли поколебать ее основ.
Вместе с внешнею независимостию нашей иерархии однако усиливаются в эту эпоху ее подчиненные отношения к власти государственной или великокняжеской, и только архиереи, отличавшиеся особыми дарованиями и твердым характером, умели отстаивать достоинство своего сана от излишних притязаний со стороны князей или говорить резкую правду прямо им в лицо.
По сему поводу приведем рассказ о некоем епископе Симеоне, относящийся впрочем к первому периоду татарского ига.
Однажды полоцкий князь Константин, прозванием Безрукий, у себя на пиру, желая укорить своего тиуна, при всех спросил епископа: «владыко, где быть тиуну на том свете?» «Там же, где и князю», — отвечал епископ Симеон. Князь с неудовольствием возразил: «тиун судит неправо, берет мзду, продает и мучит людей, делает всякое лихо, а я что делаю?» «Если князь добр и богобоязнен, жалеет людей и любит правду, — сказал епископ, — то он избирает тиуном или волостелем так же мужа доброго и богобоязненного, исполненного страха Божия, разумного, правдивого, творящего суд и все по закону Божию; тогда и князь будет в раю, и тиун в раю. Если
