он взял другую, что медленно таяла у него в руках. Он смотрел на неё с любовью и обожанием и даже протянул вторую руку, пытаясь погладить ускользающую поверхность.
В воздухе сгустилось что-то лёгкое, будто запах весеннего луга, и тут же пропало.
Когда вода потекла по пальцам, и от пластинки в приборе не осталось почти ничего, немец повернулся к Раевскому:
— Можете посмотреть другую.
Тот осторожно запустил руку в контейнер и выбрал верхнюю ледышку. Карлсон встал рядом, с любопытством ожидая, что будет.
Удивление, перемешанное с обожанием, завладело обоими. Им показалось, что перед ними была красивая женщина — нет, её не было, она не присутствовала, но все чувствовали, что она есть где-то рядом, детали ускользали, что-то милое было в ней, родное и одновременно божественное…
Вдруг всё пропало.
Пластинка растаяла.
Они в растерянности смотрели на гляциолога.
— Этой много в моих записях. Я узнал, кто она — актриса, ей поклонялись два поколения.
Он вздохнул, словно набирая воздуха, и заговорил снова.
— Дело не в ней. Лёд хранит память обо всех сильных эмоциях человечества — здесь у полюсов осаждается всё то, что растворилось, перемешалось и исчезло в небе над людьми. Это только кажется, что сильные эмоции могут пропасть без следа — они остаются, и чем сильнее человеческое чувство, тем лучше хранит его лёд. В моей гляциотеке тысячи пластинок, я читаю их, будто пью старинный чай — по капле, долго-долго.
В верхних слоях живут голоногие кумиры прошлого века, женщины, сделанные из лучших синтетических материалов и кривоногие диктаторы.
Нижние слои льда состоят из святых, принявших мученическую смерть — туда я стараюсь не заглядывать.
Как-то я случайно растопил один из самых древних образцов и не ощутил ничего, кроме ужаса. До сих пор не знаю, что это было. Лучше я покажу не этот ужас, а простой человеческий страх.
Он резко шагнул ко второму контейнеру и, порывшись, вынул пластинку откуда-то снизу. Молча протянул пластинку Раевскому.
Не успел тот ничего сказать, как видение буквально выпрыгнуло на него из тающего льда — монстр со средневековым мечом в руках извивался и бесновался в тесной комнате. Раевский отпрянул, пластинка выскользнула из рук и разбилась. Кусочки льда таяли на полу.
Немец сидел в кресле, обхватив руками голову.
— Мы поедем… — хмуро сказал Карлсон, глянув на просветлевшее небо, что показывал экран.
Немец больше не обращал на них внимания.
Они вышли и перевели дух. Вездеход почти не замело, дверца радостно чмокнула, впуская хозяев, и оба быстро, не разговаривая, забрались внутрь.
Раевский думал, зачем Карлсон привёз его сюда. Всё было сделано специально — разыграть инспектора, приехавшего из тепла? Не верил же Карлсон во всё это?
Но откуда было это чувство ненависти и сменившее его пьянящее детское чувство восторга?
Они ведь были — но как с этим связаны обычные ледышки? Или сумасшедший гляциолог показал им забавные фокусы, а они испугались, как дети, лишь от одного его загадочного вида…
Нет, Карлсон всё знал, но всё равно ему явно было не по себе.
Сейчас казалось, что он был просто наркоманом, одиноким печальным наркоманом, который где-то достал ароматических палочек, вызывающих видения — Раевский где-то читал об этих палочках, которые были только похожи на ароматические.
.
Но оставались ещё покойный Стаховский, странное взбудораженное состояние людей на станции и собственные сомнения. Время текло, настроение портилось.
Через несколько дней они собрались снова заехать в немецкий скит, и Карлсон даже сходил в столовую за хлебом.
Но тут к ним в офис заглянул один из операторов ледового резака.
Он рассказал, что Сумасшедшего Немца нашли замёрзшим около его дома. Приятель оператора, вертолётчик, нашедший труп, подивился предсмертной записи на диктофоне. Оператор смеясь, как над анекдотом, передал, что ученый обещал смерть всему человечеству, — но странным образом.
— «За вами придут все, кого вы любили», — вот что записал старикан перед смертью. Так это ж хорошо, — недоумевал оператор. — Те, кого мы любили… Нет, вы что-нибудь понимаете?
«Кажется, понимаю. Нет, вдруг всё взаправду?», — подумал Раевский и представил, как раз за разом будет высвобождаться память льда. Вдруг хмурый Карлсон просто решил поделиться своим страхом, чтобы не нести его за пазухой?
В этот день осколок ледяного купола отправлялся в плавание к австралийскому берегу.
Пора было и Раевскому лететь отсюда.
Перед отлётом он пошёл на берег и принялся смотреть на гигантский айсберг, что сполз в океан и был облеплен вертолётами, как мухами.
Вот сейчас он дрогнет и начнёт движение на север. Впрочем, здесь действительно везде север.
— Ни грамма не пропадёт, — вдруг хлопнул его по плечу кто-то из инженеров в оранжевых касках. — Ни грамма! И тут же убежал куда-то, скрылся за спинами точно таких же людей в оранжевых комбинезонах.
Что будет потом — он постарался не думать.
Немец со смешной фамилией Маркс так испугался этого, перелистывая свою ледяную библиотеку, что ушёл из жизни. Он давно всё понял.
А вот Раевский начал бояться только сейчас.
В любом случае, любопытство убило страх перед будущим.
Интересно посмотреть на этот мир, а там будь что будет.
Раевский представлял, как начинает таять гигантский айсберг, приближаясь к тёплым странам.
Осталось совсем немного.
Как он будет наполнять мир всем тем, во что верили миллионы людей — сначала это будут кумиры в платьях с блёстками, потом святые, а потом…
Как он будет высвобождать образ за образом, видение за видением.
А потом и весь континент понемногу стает, вернув людям прошлое.
И, чтобы два раза не вставать — автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.
Извините, если кого обидел.
21 июня 2016
Зверь под ногами (2016-06-22)
Многие знают, что я давно занимаюсь темой "Образ таракана в мировой культуре".
Так вот, тут в двух частях представлен текст про это. В своё время я даже был несколько раз зван в передачу Малахова (о, Боже!) — он, впрочем, был тогда не знаменитостью, а ведущим новостей по утрам.
Часть первая — "Зверь под ногами", и Часть вторая.
Вот, впрочем, и ещё часть, по техническим причинам не вошедшая в основной корпус текста:
Я уже говорил, что в России таракана, появившегося вслед длительным войнам прошлого, будто оккупант, звали пруссаком, а в Германии в те же годы — русским.
Механизм не ржавеет: лет десять назад в России было куплено средство от тараканов арабского производства. На нём был
