– Обдумай хорошенько, – торжественным голосом продолжал тот. – Смерть ужасна. Ужасно лежать неподвижным, как скала или земля. Скажи, что ты солгал, и ты останешься в живых!
И хотя голос пеона дрожал от испытываемого им страха, он нашел в себе силу в эту минуту стать человеком в высоком смысле этого слова.
– Дважды за этот день я предал его, Святой. Но мое имя – не Петр. Не предам я его трижды. Мне страшно, страшно, но я не могу предать его в третий раз.
Слепой судья откинулся назад, и лицо его преобразилось от таинственного внутреннего света.
– Хорошо сказано, – промолвил он. – Из тебя можно сделать человека. Вот мой приговор: отныне и впредь, пока живешь под солнцем, ты будешь всегда думать как человек, поступать как человек и будешь человеком. Лучше умереть человеком, чем вечно жить псом. Экклезиаст неправ. Мертвый лев лучше живого пса. Ты свободен, возрожденный сын мой, ты свободен!
Но когда пеон по знаку метиски хотел встать, слепой остановил его.
– Скажи ты, который только сегодня стал человеком, что было первой причиной твоих несчастий?
– О Святой! Мое слабое сердце жаждало любви женщины смешанной крови из долины. Я сам родился в горах. Ради нее я задолжал гасиендадо двести пезо. Она сбежала с деньгами и с другим мужчиной. Я остался рабом гасиендадо. Я работал, страдал, терпел побои пять долгих лет, и теперь мой долг вырос до двухсот пятидесяти пезо, а у меня нет ничего, кроме этих лохмотьев и тела, обессиленного недоеданием.
– Она была прекрасна – женщина из долины? – мягко спросил слепой судья.
– Я сходил по ней с ума, Святой. Теперь мне уже не кажется, что она была хороша собой. Но тогда она была прекрасна. Она как лихорадкой выжгла мне мозг и сердце, сделала из меня раба. А потом сбежала от меня ночью, и я никогда больше ее не видел.
Пеон ждал, стоя на коленях, с опущенной головой, но Слепой Бандит, ко всеобщему удивлению, глубоко вздохнул и, казалось, забыл обо всем на свете. Его рука машинально потянулась к голове метиски и погладила ее блестящие волосы. Продолжая ее ласкать, он заговорил снова:
– Женщины, – сказал он так мягко, что его голос, чистый и звонкий, как колокольчик, понизился до шепота. – Всегда женщина, прекрасная женщина. Все женщины прекрасны… для мужчины. Они любят наших отцов, они рождают нам сыновей, чтобы те любили их дочерей и называли их прекрасными. И так всегда было и будет, пока люди будут жить на земле и любить.
Глубокое молчание воцарилось в пещере. Справедливый углубился в свои мысли. Наконец прекрасная метиска решилась дотронуться до него рукой, чтобы напомнить ему о пеоне, все еще склоненном у его ног.
– Возвещаю приговор, – заговорил старец. – Ты получил много побоев. Каждый удар по твоему телу был полным возмещением твоего долга гасиендадо. Ты свободен. Но оставайся в горах и в будущем люби женщин гор, если ты не можешь жить без любви и если женщина вечна и неизбежна в жизни мужчины. Даю тебе свободу. Ты наполовину из племени майя?
– Да, я наполовину майя, – пробормотал пеон. – Мой отец был майя.
– Встань и иди. И оставайся в горах с твоим отцом из племени майя. Долина – не место для родившихся в Кордильерах. Гасиендадо здесь нет, и потому его нельзя судить, да, кроме того, он ведь всего лишь гасиендадо. Его товарищи-гасиендадо также свободны.
Жестокий Праведник остановился. Тогда Генри выступил вперед и смело сказал:
– Я человек, незаслуженно приговоренный за убийство человека, которого я не убивал. Он был родным дядей девушки, которую люблю и на которой женюсь, если только в Кордильерах, в этой пещере, я найду истинное правосудие.
Но начальник полиции перебил его:
– Перед двумя десятками свидетелей он прямо угрожал тому человеку, что убьет его. Через час мы застали его нагнувшимся над еще теплым и мягким трупом этого человека, по-видимому только недавно убитого.
– Он говорит правду, – сказал Генри. – Я угрожал тому человеку, но мы оба были в чаду крепких напитков и гнева. И все-таки я его не убивал. И я не знаю, не могу даже предположить, чья предательская рука всадила нож ему в спину.
– Становитесь оба на колени, чтобы я мог вас допросить, – приказал Слепой Бандит.
Долго испытывал он их своими сверхчувствительными пальцами. Долго не мог прийти к какому-либо решению, и его пальцы снова и снова пробегали по лицам мужчин и касались их пульса на висках.
– Здесь замешана женщина? – прямо спросил он Генри.
– Да, прекрасная женщина, и я люблю ее.
– Хорошо, что тебя так мучит эта любовь, ибо мужчина, который не мучится любовью к женщине, только наполовину мужчина, – с одобрением в голосе сказал слепой судья. Затем он обратился к начальнику полиции.
– Не женщина тревожит тебя, и все-таки твой ум в смятении. Что касается этого человека, – он указал на Генри, – я не могу решить, охвачена ли его душа волнением только из-за женщины. Быть может, отчасти ты виновен в его тревоге или то злое чувство, которое внезапно вспыхнуло в нем против тебя. Встаньте же оба. Я не могу быть вашим судьей. Но существует суд, непогрешимый суд, ибо с помощью его Бог поддерживает правду среди людей. И Блэкстон указывает именно такие способы установления правды посредством испытания и Божьего суда.
Глава XI
Это углубление в самом сердце владений Слепого Бандита могло бы служить небольшой ареной для боя быков. Это была естественная впадина в десять футов глубиной и тридцать футов в диаметре, с ровным полом и отвесными стенами, и немного труда понадобилось для того, чтобы придать ей симметрию. Здесь собрались все гасиендадо, жандармы, бандиты – все, кроме Справедливого и метиски. Пришедшие расположились по краям углубления, подобно публике, которая пришла смотреть на бой быков или гладиаторские игры.
По команде сурового предводителя, который взял их в плен, Генри и начальник полиции спустились по короткой лестнице в углубление. За ними шли предводитель и несколько человек из его отряда.
– Бог знает, чем все это еще кончится, – смеясь, сказал Генри по-английски Леонсии и Фрэнсису. – Если это будет схватка по правилам кто во что горазд, с подвохами и подножками, или по классическим правилам, выработанным для бокса маркизом Куинсберри, или, наконец, по правилам лондонского Боксинг-Клуба, толстяк полицейский – моя жертва. Но слепой старик не дурак, и, по-видимому, он хочет как-то уравнять наши шансы. Если начальник полиции повалит меня, вы, мои единственные сторонники, поднимите вверх большие пальцы и орите сколько влезет. Будьте уверены, что, если я положу его на обе лопатки, вся его банда сделает то же самое.
Ловушка, в которую попался начальник полиции, произвела на него тягостное впечатление. Он обратился к предводителю по-испански:
