Первородные, первые потомки небожителей, обладали священным правом уйти в любой момент, когда жизнь по какой-то причине наскучит или опротивеет им. Однако Красный Феникс, чья душа давним ритуалом на крови оказалась связана с высвободившейся божественной силой Ишерхэ, был лишен такого права. Душа Элирия не могла по своей воле покинуть тела, чтобы отправиться в последнее путешествие. Пока в мире существовала его чистая лотосная кровь, всецело подвластная Триумфатору, он не мог оставить мир. Он был заперт в собственном теле, как в клетке, заперт навек, чтобы день за днем служить Ишерхэ, безумной дочери темного бога.
Элирий близко знал ее очень много лет, но не мог до конца понять. Иногда казалось, прекрасная госпожа совершенно равнодушна к нему. Иногда казалось, она им до крайности одержима. Похоже, опасное чародейство, сотворенное когда-то Красным Фениксом, поработило не только его: противоестественная кровная связь, возникшая между ними в результате ритуала, сделала несвободными их обоих. Первоначально кристально чистое, наивное чувство Ишерхэ к Элирию извратилось, переродилось в нечто болезненное, уродливое и необузданное, заставляя бессмертную владычицу мучить его. В конце концов становящиеся все более изощренными издевательства сделались чуть ли не единственным ее развлечением, лекарством от ностальгии и беспросветной скуки. Чего только стоит последний приказ Триумфатора уничтожить Ром-Белиат, превратить прекрасный Запретный город в море огня… как бессмысленно жестоко…
Подчинится он жуткому приказу или нет, так или иначе Первый город Оси все равно будет уничтожен. Но — Красный Феникс позволил себе безрадостно усмехнуться — без него.
Теперь, когда он полностью освободил свою кровь от силы, очистил ее от малейших признаков цвета, временно его душу ничего не удерживало. Если Первородный решит уйти — кто в силах удержать его?
Итак, его светлость мессир Элирий Лестер Лар был наконец свободен.
Он навеки оставлял Ром-Белиат. Он навеки оставался в Ром-Белиате.
Но довольно размышлять о былом — нужно поторопиться. Еще немного, и сила крови начнет восстанавливаться вместе с непреодолимой зависимостью от Ишерхэ. Еще немного, и он снова захочет жить, захочет слишком сильно, чтобы решиться на крайний шаг.
Закат догорал. Движения Красного Феникса становились медленными — беспокойство таяло. Собравшись с духом, Элирий добровольно возлег на алтарь и в полном одиночестве свершил свое самое главное жертвование.
Верховный жрец опустевшего храма Закатного Солнца принес небожителям последнюю жертву, которую обязан был принести.
— Прими мою бессмертную душу, пресветлый владыка миров Илиирэ, — тихо сказал его светлость мессир Элирий Лестер Лар, не сомневаясь, что каждое слово его, как и всегда, будет услышано там, где следует, — и заточи ее в холодной морской воде. Заточи ее на самом дне пучины, куда опустился когда-то Лианор, край Вечной Весны, дабы никто не смог призвать меня в мир против моей воли, воспользовавшись силой моей лотосной крови. Пусть душа моя пребывает в заточении столько, сколько нужно, если потребуется — до скончания времен. Пусть она будет запечатана в глубинном дыхании океана, покуда опасность призыва не минует.
И после смерти он продолжит сопротивляться…
В этот самый миг, завершая торжественное молитвенное обращение, Элирий вдруг услышал за дверями чьи-то торопливые шаги — показавшиеся узнаваемыми, но давно позабытые, — и отстраненно улыбнулся: кем бы он ни был, этот отчаянно спешащий к нему человек, другом или заклятым врагом, он уже не успеет. Слишком поздно: священнодействие завершилось, и земной путь Красного Феникса Лианора подошел к концу. Душа его добровольно отделилась от тела: до боли знакомый адитум медленно закружился и поплыл куда-то прочь, размазываясь диковинными абстрактными узорами, теряя формы и преображаясь словно бы под воздействием священного жара первоогня. Редкие звуки ослабевали и наконец совсем пропали. Предметы вокруг становились прозрачнее и прозрачнее, будто растворялись в воздухе. Элирий полуприкрыл глаза, стараясь не обращать внимание на загадочные метаморфозы. Он знал: в действительности с окружением не происходило ровным счетом ничего необычного, все дело лишь в нем самом… это он… он сам растворялся и исчезал, уходил в тонкий непроявленный мир. И от него уже почти ничего не осталось здесь, в мире живом, уже приготовившемся вновь расцвести.
Он опрокинулся и упал в последнюю боль умирания. И словно бы увидел себя со стороны — распластанным, лежащим навзничь на алтаре… с раскинутыми в стороны бессильными руками… с ладонями, полными сладких ярко-красных вишен… а может, то были вовсе не спелые летние ягоды, а его собственная лотосная кровь? И весь алтарь полон ею… Какое странное пророческое видение… и какое странное чувство: он испытал страх и одновременно с тем — непреодолимое желание вновь возлечь на этот кровавый жертвенник, обменяв свою жизнь на нечто большее.
Осталось вытерпеть совсем немного. Скоро он будет совсем не здесь — и навсегда перестанет чувствовать боль.
Сознание постепенно меркло: мысли заливало безмолвием призрачного серебристого свечения. Мир выцвел и поблек, полностью лишился цвета. Живой и смертный мир со всеми своими радостями и горестями, победами и поражениями в мгновение ока схлопнулся, утратил всякое значение и наконец перестал существовать.
Утонув в головокружительном ощущении нездешней глубины, Красный Феникс оставил все, что когда-то любил. Ему принадлежали теперь только хрустальные цветы зимней вишни под инеем — нежнейший погребальный дар Первого ученика — и вечный покой.
Двери резко распахнулись, впуская внутрь полного надежд молодого человека, принесшего с собой дыхание близкой весны. Новая весна была уже на пороге — желанная щемящая весна, которой его светлости мессиру Элирию Лестеру Лару было не суждено насладиться. Между его последним выдохом и вдохом вдруг раздалась бесприютная, пронзительная птичья трель — и оборвалась. Так резко, так неправильно… Он будто бы разобрал в тоскливом голосе неведомой птицы почти человеческое слово, и слово это было: «забудь».
Волны алой крови расходились по океану, чтобы в конце концов исчезнуть, раствориться в чем-то большем. Сердце кита было вырвано — оставшаяся вместо него звенящая пустота мало-помалу начала зарастать водорослями и морской травой.
Вошедший опоздал совсем ненамного, но все же опоздал, и опоздал непоправимо: верховный жрец уже ушел, забрав с собой красное солнце, забрав с собой ответы на самые важные вопросы, которые так и остались незаданными, и его последним в жизни чувством было смутное ощущение незавершенности.
Словно в этот последний день он все еще ждал кого-то, по-прежнему преданно ждал — но так и не дождался.
Так, уступив набирающей силы ночи, погасло пламя Красного Феникса Лианора. Его светлость мессир Элирий Лестер Лар одиноко ушел в вечность, так и не узнав, что для кого-то навсегда остался солнцем, единственным ярким солнцем, способным разогнать мрак.
КОНЕЦ 2 ТОМА
28
