Когда-то актер Александр Филиппенко и режиссер Марк Розовский придумали моноспектакль по «Мертвым душам». В спектакле был и знаменитый эпизод из одиннадцатой главы первого тома – бегство Чичикова из города NN. Дорога, Русь-тройка: «Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в клочки воздух; летит мимо всё, что ни есть на земле, и косясь постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства». При последних словах лицо артиста изображало ужас, руками он жестикулировал так, будто желал добавить: проезжайте, только нас не трогайте! Получалось, что народы и государства постораниваются, объятые ужасом.
Прежде мне казалось, что артист просто пытался снять излишний пафос этих слов. А может быть, он отдавал должное модному в то время либеральному западничеству, которое предполагало скептическое отношение к патриотизму, к воспеванию русской мощи и славы? Только позднее я понял, что Филиппенко просто очень внимательно читал «Мертвые души» и выразил именно то чувство, какое вольно или невольно отразилось в бессмертных строках гоголевской поэмы. Вчитаемся и мы в эти строки:
«И грозно объемлет меня могучее пространство, страшною силою отразясь во глубине моей…»[1765]
«Что значит это наводящее ужас движение? и что за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях»[1766].
Конечно, это ужас! Ужас Гоголя перед необоримой силой России, силой, которую благословил Создатель.
И это вовсе не та «русская сила», какую славил автор «Тараса Бульбы».
Русь сметает всё на своем пути, горе тому, кто станет поперек дороги. Политическое могущество всегда покоилось на могуществе военном, а могущество России казалось вечным и совершенно неодолимым. Князь Долгорукий в свое время был потрясен Киевским арсеналом, который снабжал оружием русскую армию, что воевала с турками на Дунае и на Балканах: «Бомб и ядер пропасть: но кто на витязя Русскаго их наготовится? Безпрестанно на волах их возят в Молдавию: дня два постоят вокруг Арсенала пирамиды, а потом и в поход <…> Но при том как сравнить арсенал Киевский с Тульским!»[1767] Сколько же оружия тогда изготовлял Тульский арсенал?!
Русская армия недаром считалась лучшей в мире. Военная служба оставалась самой престижной и наиболее достойной дворянина. Дух пацифизма не проникал в страну, и не зря же Чичикову попался на дороге «солдат верхом на лошади, везущий зеленый ящик с свинцовым горохом и подписью: такой-то артиллерийской батареи». Казалось, так будет всегда.
Гениальный художник, равновеликий Пушкину, Лермонтову, Толстому, Николай Васильевич Гоголь не был пророком, будущее не открывалось ему, как открылось, скажем, Лермонтову.
Настанет год, России черный год,Когда царей корона упадет;Забудет чернь к ним прежнюю любовь,И пища многих будет смерть и кровь…
Не обладал он тем более и качествами аналитика, ученого, способного не предсказывать, но хоть рассчитывать даже недалекое будущее. Все рациональные расчеты Гоголя показывали его человеком поразительно наивным, притом что он как раз старался быть и благоразумным и в высшей степени расчетливым. Замечая повсюду упадок хозяйственной жизни, Гоголь не предсказал его последствий и не мог предвидеть Крымской войны.
Не пройдет и трех лет после смерти писателя, как остановится Русь-тройка, едва не опрокинувшись. Другие народы и государства перестанут уступать ей дорогу. Под угрозой войны чуть ли не со всей Европой Николай принужден будет вывести русские войска из дунайских княжеств – Молдавии и Валахии. Британские корабли начнут расстреливать русские укрепления на Аландских островах, присоединенных к России в год рождения Гоголя. Наконец, громадная англо-французская эскадра бросит якоря в бухте Евпатории и маршал Сент-Арно поведет армию союзников к реке Альме…
P.S.
Всякий образованный читатель непременно спросит о Розанове. Розанов, как известно, ставил Гоголя-художника чрезвычайно высоко, но считал его творчество силой разрушительной, России враждебной. Сравнивал Гоголя с монгольским игом, причем иго было меньшим несчастием для России, чем появление Гоголя. Розанов, сторонник крайнего литературоцентризма, обвинял писателя едва ли не в разрушении русской государственности: «Пришел колдун и, вынув из-под лапсердака черную палочку, сказал: “Вот я дотронусь до вас, и вы все станете мушкарою”»[1768].
Разрушительный гоголевский смех потряс серьезную, степенную русскую культуру, дал основу для развития нигилизма, подорвал веру русских в самих себя, в свои силы, став едва ли не началом русофобии: «Русь захохотала голым, пустынным смехом… И понесся по равнинам ее этот смех, круша и те избенки на курьих ножках, которые все-таки кое-как стояли…»[1769]
В феврале страшного 1918 года Розанов, увидавший своими глазами гибель российского государства, писал Петру Бернгардовичу Струве из полуголодного, занесенного снегами Сергиева Посада: «Я всю жизнь боролся и ненавидел Гоголя: и в 62 года думаю: “Ты победил, ужасный хохол”»[1770].
Но разве Гоголь виноват в том, что в дореформенной России было мало железных дорог, что в армии не хватало нарезных ружей, что в распоряжении адмирала Нахимова не оказалось ни одного винтового (парового) линейного корабля? И разве Гоголь виноват в классовой розни, веками разъедавшей общество? Крестьяне, громившие ненавистные барские усадьбы, поступали так не оттого, что сделали неверные выводы из первого тома «Мертвых душ». Эсеры бросали бомбы в градоначальников вовсе не под влиянием «Ревизора». Рабочие Иваново-Вознесенска создавали совет не оттого, что прочитали речь Тараса Бульбы о русском товариществе. Не Гоголь придумал радикальную, революционную даже, политическую оппозицию. Когда декабристы вышли на Сенатскую площадь, он еще ходил в гимназию и намерений повстанцев не разделял. Даже в Европе он оставался консерватором, уважавшим законную власть, в России же – подавно. Русский (и украинский!) литературоцентризм имеет свои границы. И если «Кобзарь» Шевченко в самом деле пробудил от сна целую нацию, то разрушительный смех Гоголя особенной роли в упадке России и русского народа не сыграл и сыграть не мог. В худшем случае подбросил Гоголь в общий костер тонкую веточку, да и то ненароком.
Две сабли: вместо заключения
Лев Гумилев в письме к своей возлюбленной Наталье Варбанец процитировал персидскую пословицу: две сабли не входят в одни ножны. Историческое сознание двух даже очень близких народов нельзя соединить. Русский и украинский взгляды на историю неизбежно расходятся.
В украинских исторических сочинениях XVIII века, в «Истории русов», в песнях и думах сложился украинский национальный исторический миф. Это не ложь, это народное представление об истории, которое может даже совпадать с исторической реальностью, а может и резко противоречить ей. Исторический миф не может быть объективным. Подвиги «козацкого народа», его заслуги перед христианским миром, перед русским царем преувеличивались необыкновенно. Записанные этнографами легенды рассказывают о победах Палия над шведами и над Мазепой[1771]. Автор «Истории русов» даже Полтавскую викторию приписывает воинскому искусству Палия, который будто бы указал на слабое место в шведских рядах[1772]. Черниговская летопись чуть ли не одному Якову Лизогубу приписывала взятие Азова в 1696-м: «Петр Алексеевич, царь московский, ходил под Азов другий раз и взял его, за поводом и отвагою Якова Лизогуба, полковника черниговскаго»[1773].
В украинском историческом мифе (народной концепции исторического прошлого) не было единомыслия. Скажем, автор «Истории русов» называет гетмана Дорошенко и его сторонников «разбойничьей шайкой», которая беспрестанно нападала на Малороссию[1774], а народ складывал о Дорошенко песни, для Тараса Шевченко Петр Дорошенко был одним из любимейших героев. Хмельницкий, величайший украинский полководец, вождь «Козацкой революции» и создатель Гетманщины, даже в народных думах предстает как герой неоднозначный, а для Тараса Шевченко Хмельницкий – это «Богдан недомудр» (Богдан недоумок), «ледачий сын» (негодный сын)[1775], «Богдан пьяный»[1776].
И все-таки, сталкиваясь с русским историческим мифом, украинский исторический миф превращается в более или менее единую систему взглядов, представлений, заблуждений.
Нередко украинский миф прямо противоречит русскому, а иногда касается тех страниц истории, что почти не интересны русскому человеку. Русский бы внимания не обратил на важнейшие для украинца события. Скажем, Андрусовское перемирие, с точки зрения русских, прекратило тяжелую и уже не имевшую смысла русско-польскую войну. Для народа Украины это было предательство москалей, разделивших с ляхами козацкие земли. Русские не заметили разгром Батурина, а для украинцев это великая историческая трагедия. О Запорожской Сечи русские читатели в большинстве своем знают только благодаря «Тарасу Бульбе», а для украинца Сечь (Сiч) – это славная страница истории, без которой невозможно представить украинское прошлое.
