Читаем без скачивания Катаев. "Погоня за вечной весной" - Сергей Шаргунов

Летом 1959-го — Катаев в Америке. Наконец-то! Всю жизнь бредивший этой страной, замороченный на ее бешеном стиле, заждавшийся аж с 1930-х бродвейских гонораров за «Растратчиков»…[140]

Катаев стал участником выставки в Нью-Йорке, расположившейся на площади восемь тысяч квадратных метров в комплексе «Колизей» («Coliseum») и представляющей жизнь и достижения Советского Союза (зеркальная американская выставка открылась в Москве, в Сокольниках). Он выступил перед аудиторией в полторы тысячи человек и поразился «сердечной обстановке». «Ясно, что американцы в массе своей — народ, в основном дружественно к нам настроенный, — сообщал он в «Известиях», — любознательный, любящий и понимающий шутку, реалистически мыслящий». Не обошлось и без анекдота: будто бы какой-то «почтенный джентльмен», рассматривая большой макет ледокола «Ленин», осведомился: «Ну, хорошо. Реактор и все прочее. Это я понимаю. А теперь скажите мне: где же, собственно, тут делаются ледяные кубики для коктейля?»

Там, в Нью-Йорке, Катаев стоял на крыше знаменитого 103-этажного Эмпайр-стейт-билдинг, алчно всматриваясь в «могучую и волнующую» картину: «Подо мною наискосок, как в глубине каменноугольной шахты, бежали разноцветные огоньки городского транспорта и пылал раскаленный треугольник Таймс-сквера на Бродвее со своими движущимися электрическими рекламами и прожекторами. А за угольно-черным горизонтом в одном месте небо светилось, и мне сказали, что это зарево над городом Филадельфией…»

Так получилось, что выставка предшествовала первому визиту в США лидера СССР.

С мнением «множества простых американцев» (конечно же, «за мир, за дружбу»), узнавших о том, что к ним летит Хрущев, можно было ознакомиться, прочитав катаевские газетные репортажи. Кстати, буквально за несколько дней до этого полета, что не мог не отметить Катаев, «советская космическая ракета впервые в истории человечества достигла Луны».

Поездка Хрущева продолжалась 13 дней: он исколесил Штаты, всем интересовался (пресловутая кукуруза, хот-дог и гамбургер, ставшие у нас «сосиской в тесте» и «котлетой в булочке»), много хохмил, был бесцеремонен: «Вы что думаете, только вам Бог помогает, а нам не помогает?! Нам он больше помогает!»

Через три года после пикника с деятелями искусств в Семеновском, 17 июля 1960 года Хрущев снова пожелал пикника с деятелями и в том же месте. О месте этом писатель Владимир Тендряков вспоминал как о «блаженном острове коммунизма» — не только вкусно потчевали, но и предлагали искупаться в пруду: «В воде под берегом происходит встреча — Валентин Катаев, нагоняя волну, плывет на круглую, как плавающая луна, широко улыбающуюся физиономию Доризо и громко сетует:

— Стоило ехать за сто с лишним километров, чтоб узреть эту надоевшую на улице Воровского рожу!»[141]

На этот раз разговор прошел добродушно, даже безмятежно. Два дня спустя Катаев заливался соловьем в «Литературной газете»: «Безоблачный июльский день. День, полный цветения, голубизны и зелени, теплых летних красок… В стране сейчас действительно хорошая погода… Чувство боевого товарищества особенно остро проявилось в замечательно яркой речи Н. С. Хрущева, в глубоком выступлении М. А. Суслова…»

Смерть Олеши

10 мая 1960 года в Москве умер Юрий Карлович Олеша.

Они с Катаевым то общались, то нет…

Катаевское встречное раздражение на Олешу едва ли обошлось без «личного». Достаточно вспомнить вот какую историю. В середине 1930-х годов Катаев дал телеграмму в Одессу, попросив находившегося там Юру принять его новую жену Эстер с подругой. Олеша встретил их роскошно, на «линкольне», поселил в гостинице «Лондонская», каждый день устраивал посиделки с ними и своими друзьями в ресторане, но все за счет Эстер. Она еле вырвалась из Одессы, ехала на верхней полке, с пятеркой в кулаке для носильщика… Странная история, но спустя десятилетия, по свидетельству писательницы Инны Гофф, «рассказ Эстер дышал неостывшим гневом». А когда Инна напомнила Катаеву, что в одном номере той же «Лондонской» с Олешей жил ее дядя-литератор, выступавший под именем Филипп Гопп, арестованный в 1937-м и отправленный на Колыму, тот даже не изобразил сочувствия:

— Олеша окружал себя шпаной, ему нравилось почитание… Он был как подсадная утка, — потом их сажали… Бездельники… Болтуны!.. Жили в гостинице на авансы, которых не оправдали…

И это он говорил не на собрании, а на даче в июле 1979 года (когда Олеши уже давно не было в живых).

Но нити, соединявшие двоих, были слишком прочны…

Писатель Юрий Нагибин вспоминал, как в начале 1939-го его единодушно отстояли именно Катаев и Олеша. В клубе писателей дебютант прочитал рассказ о том, как юноша пытается добиться взрослой женщины и терпит фиаско из-за своей «незрелости». На автора набросились и начинающие, и именитые литераторы, обвиняя в том, что вместо пограничника или ударника он изобразил какую-то «чувственницу». «Я подумал о самоубийстве. А затем случилось нежданно-негаданное. Председательствующий на вечере Валентин Петрович Катаев вдруг покраснел и сказал резко:

— Ну, хватит играть его костями».

Следом из дверей раздался насмешливый голос Олеши:

— А ведь рассказ-то хороший!

Олеша хотел уйти (в ресторане ждали «золотые столбы коньяка»), но Катаев, уловив, что его мнение может повлиять на обсуждение, настоял, чтобы тот выступил.

«Катаев был неумолим, и Юрий Карлович покорился более сильному… Я был спасен. Две могучих руки схватили меня за шкирку и вытащили из проруби».

По словам Евгении Катаевой, в послевоенные годы Олеша приходил к ним, трепался с другом юности, просил на выпивку и получал…

Эмилий Миндлин вспоминал посиделку той поры на катаевской даче: «Откуда-то сбоку из-за сосен, как в театре, высветился Олеша… Мы пили водку, закусывали копченой рыбой, — Катаев притащил ее с кухни. Олеша много говорил о своей пьесе, — половина ее, по его словам, уже лежала у него в кармане.

Режиссер спросил: не подойдет ли пьеса Олеши для Центрального детского театра? Катаев снисходительно улыбнулся:

— Юре нужен МХАТ! На меньшее он сейчас не пойдет.

— На меньшее я не согласен, — подтвердил Олеша. Он был уже пьян.

С каждой минутой он пьянел все больше и больше, — закуривал папиросу не с той стороны, рукописи вываливались из карманов его плаща. Он подбирал их и, комкая, рассовывал по карманам. Ни новый роман, ни новая пьеса Олеши не появились».

2 декабря 1955 года Олеша писал своей матери: «Я с ним поссорился лет семь тому назад, и с тех пор мы так и не сошлись. Иногда я грущу по этому поводу, иногда, наоборот, считаю, что Катаев плохой человек и любить его не надо. Тем не менее с ним связана заря жизни, мы вместе начинали»…

По свидетельству мультипликатора Иосифа Боярского, общавшегося с Олешей, тот «очень часто порицал Катаева»: «Я почувствовал, что между Юрием Карловичем и Валентином Петровичем Катаевым была старая, неуловимая для постороннего глаза вражда».

Или еще одно свидетельство — Ирины Кичановой-Лифшиц, общавшейся с Зощенко: «М.М. очень огорчало то обстоятельство, что Катаев отвернулся от Олеши, и он хотел их примирить… Он шел с Олешей по улице и встретил Катаева. Он взял Олешу за руку и не дал ему сразу уйти. Но примирение не состоялось — Катаев резко свернул в сторону и пошел прочь…»

Драматург Александр Гладков вспоминал 1957 год, январский день катаевского шестидесятилетия, проведенный с Олешей: «О чем бы мы ни говорили, он все время возвращался к этому юбилею К., возвращался по-разному — то драматически, то элегически, то с задором, то с какой-то тихой грустью. Уже вечером и довольно поздно Ю.К. вдруг вскочил с места и заявил, что немедленно едет поздравлять К. Он попросил бутылку коньяку, засунул ее почему-то во внутренний карман пиджака и пошел к выходу. Через минуту он вернулся и предложил нам ехать с ним. Это было нелепо — все сидевшие за столом были незнакомы с К. Олеша уговаривал, настаивал, требовал, потом как-то неожиданно легко согласился, что ехать действительно не стоит. Бутылка коньяку была водружена на стол. Дальше в разговоре Ю.К. назвал К. «братом», но тут же начал говорить злые парадоксы о братской любви. На короткое время мы остались вдвоем. Он вдруг спросил меня: кто лучше писатель — К. или он? Я промолчал и подумал, что это молчание его рассердит. Но он не рассердился и, наклонившись ко мне, сказал:

— Пишу лучше я, но… — он выдержал длинную театральную паузу, — …но его демон сильнее моего демона!..»

Последняя фраза, вероятно, была выстрадана и произносилась не раз, потому что приведена и в «Алмазном венце».

«Вы переворачиваете меня, как лодку», — запомнил и часто повторял Катаев предсмертную метафору Олеши, сказанную врачам.

В 1965 году вышла книга, составленная из оставшихся дневниковых записок Олеши. Ее собрал, покопавшись в его архивах, Виктор Шкловский при участии вдовы Олеши Ольги Суок и литературоведа Михаила Громова. Катаев полагал, что Шкловский скрыл важную часть дневников, изуродовал их, неправильно скомпоновав те лоскутки, которые включил в книгу, вдобавок — какая гнусность! — дал ей затрепанное название «Ни дня без строчки», совсем не то, какое было у автора: «Он хотел назвать ее «Прощание с жизнью», но не назвал, потому что просто не успел».