class="p1">Слесарь был испуган. Из его бессвязного и торопливого рассказа Рюриков понял, что в квартире слесаря на первом этаже обвалился потолок – штукатурка рухнула, и сверху течет. Нужен ремонт, а хозяйственная часть ремонт делать не хочет, а у самого слесаря не хватит денег на такой ремонт. Да и несправедливо. Платить должен тот, по чьей вине рухнула штукатурка, хоть он и член партии. Ведь протекло…
– Подожди-ка, – сказал Рюриков. – Почему же протекло? Вверху-то ведь люди живут.
Рюриков с трудом понял, что в верхней квартире живет поросенок, копится навоз, моча, и вот штукатурка первого этажа отвалилась, поросенок мочится на головы нижних жильцов.
Рюриков рассвирепел.
– Анна Петровна, – кричал он секретарше, – вызовите мне секретаря парторганизации сюда и того негодяя, чей поросенок.
Анна Петровна взмахнула руками и исчезла.
Минут через десять в кабинет вошел Мостовой, секретарь парторганизации, и сел у стола. Все трое – Рюриков, Мостовой и слесарь – молчали. Так прошло минут десять.
– Анна Петровна!
Анна Петровна пролезла в дверь.
– Где же хозяин поросенка?
Анна Петровна исчезла.
– Хозяин поросенка – вот он, товарищ Мостовой, – сказал слесарь.
– Ах, вот что, – и Рюриков встал. – Идите пока домой, – и выпроводил слесаря.
– Да как вы смели? – закричал он на Мостового. – Как вы смели держать у себя в квартире?..
– Ты не ори, – сказал Мостовой спокойно. – Где же его держать? На улице? Вот сам заведешь птицу или кабанчика – увидишь – каково. Я много раз просил – дайте мне квартиру на первом этаже. Не дают. Во всех домах так. Только это такой слесарь разговорчивый. Прежний начальник умел им глотку-то закрывать. А ты вот слушаешь всякого зря.
– Весь ремонт будет за твой счет, товарищ Мостовой.
– Нет уж, не будет этого…
Но Рюриков уже звонил, вызывал бухгалтера, диктовал приказ.
Прием был скомкан, смят. Подполковнику не удалось познакомиться ни с одним своим заместителем, ставя бесконечное число раз подпись на бесконечных бумагах, которые перед ним развертывали ловкие, привычные руки. Каждый из докладчиков вооружался огромным пресс-папье, стоявшим на столе начальника, – кустарной резки кремлевской башней с красными пластмассовыми звездами – и бережно сушил подпись подполковника.
Так продолжалось до обеда, а после обеда начальник пошел по больнице. Доктор Громов, краснорожий, белозубый, уже ждал начальника.
– Хочу посмотреть вашу работу, – сказал начальник. – Покажите, кого сегодня выписываете?
В чересчур просторный кабинет Громова вереницей двигались больные. Впервые Рюриков видел тех, кого он должен был лечить. Вереница скелетов двигалась перед ним.
– А вши у вас есть?
Больной пожал плечами и испуганно посмотрел на доктора Громова.
– Позвольте, это ведь хирургические… Чего бы им быть такими?
– Это уж не наше дело, – весело сказал доктор Громов.
– А выписывать?
– А до каких же пор их держать? А койко-день?
– А этого как можно выписать? – Рюриков показал на больного с темными гнойными ранами.
– Этот – за кражу хлеба у своих соседей.
Приехал полковник Акимов – начальник той самой неопределенной воинской части – полка, дивизии, корпуса, армии, которая была размещена на огромном пространстве Севера. Эта воинская часть когда-то строила больничное здание – для себя. Акимов был моложав для своих пятидесяти лет, подтянут, весел. Повеселел и Рюриков. Акимов привез больную жену – никто помочь не может, такая штука, а у вас ведь врачи.
– Я сейчас же распоряжусь, – сказал Рюриков, позвонил, и Анна Петровна появилась в двери с выражением полной готовности к исполнению дальнейших приказаний.
– Не торопитесь, – сказал Акимов. – Я здесь лечусь не первый год. Кому вы хотите показать жену?
– Да хотя бы Стебелёву. – Стебелёв был заведующим терапевтическим отделением.
– Нет, – сказал Акимов. – Такой Стебелёв есть у меня и дома. Мне надо, чтобы вы показали доктору Глушакову.
– Хорошо, – сказал Рюриков. – Но ведь доктор Глушаков – заключенный. Не думаете ли вы…
– Нет, я не думаю, – твердо сказал Акимов, и в глазах его не было улыбки. Он помолчал. – Дело в том, – сказал он, – что моей жене нужен врач, а не… – полковник не договорил.
Анна Петровна побежала заказывать пропуск и вызов на Глушакова, а полковник Акимов представил Рюрикову свою жену.
Вскоре из лагеря привезли Глушакова, седого морщинистого старика.
– Здравствуйте, профессор, – сказал Акимов, вставая и здороваясь с Глушаковым за руку, – вот, с просьбой к вам.
Глушаков предложил посмотреть его жену в санчасти лагеря («там у меня все под рукой, а здесь я ничего не знаю»), и Рюриков позвонил своему заместителю по лагерю, чтоб выписали пропуск для полковника и его жены.
– Послушайте, Анна Петровна, – сказал Рюриков секретарше, когда гости ушли. – Правда ли, что Глушаков такой специалист?
– Да уж понадежнее наших, – хихикнула Анна Петровна.
Подполковник Рюриков вздохнул.
Каждый прожитый день жизни был для Рюрикова окрашен особой, неповторимой краской. Были дни потерь, дни неудач, дни счастья, дни доброты, дни сочувствия, дни недоверия, дни злобы… Все, что свершалось в этот день, носило определенный характер, и Рюриков иногда умел приспособить свои решения, свои поступки к этому «фону», как бы не зависящему от его воли. Сегодня был день сомнений, день разочарований.
Замечание полковника Акимова коснулось чего-то важного, основного в нынешней жизни Рюрикова. Открылось какое-то окно, о существовании которого до визита полковника Акимова Рюриков не решался думать. Оказывается, окно не только существовало, в него можно было видеть такое, чего Рюриков не видел, не замечал раньше.
Все в этот день было в сговоре с полковником Акимовым. Новый, временный заведующий хирургическим отделением врач Браудэ доложил, что ухо-горловые операции, намеченные на сегодняшний день, отложены из-за того, что гордость больницы – тонкий диагност, хирург-артист Аделаида Ивановна Симбирцева – пожилая специалистка, ученица знаменитого Воячека, недавно приехавшая в больницу на работу, «нахваталась наркотика», как выразился Браудэ, и сейчас бушует в процедурной комнате хирургического отделения. Бьет все стеклянное, что попадает под руки. Что делать? Можно ли ее связать, вызвать конвой и отвести на квартиру?
Полковник Рюриков распорядился не связывать Аделаиду Ивановну, а замотать ей рот шалью и отвести домой и там запереть. Или влить ей чего-нибудь снотворного в глотку – хлоралгидрата двойную, обязательно двойную дозу – и сонную унести. Только пусть водят и носят вольнонаемные, а не заключенные.
В нервно-психиатрическом отделении больной убил своего соседа железной заостренной пикой. Доктор Пётр Иванович, заведующий, сообщил, что убийство вызвано какой-то кровавой враждой среди уголовников, оба больные – и убийца и убитый – были ворами.
В терапевтическом отделении у Стебелёва завхоз-заключенный украл и продал сорок простыней. Львов, уполномоченный, уже разыскал эти простыни где-то под лодкой, на берегу реки.
Заведующая женским отделением требовала себе офицерского пайка, а вопрос ее решался где-то в столице.
Но самое неприятное было сообщенное Анисимовым, заместителем по лагерю. Анисимов долго сидел на кожаном
