За дверью, обитой бронзовыми пластинами, послышались шаги. Тяжелая, спокойная, хозяйская походка. Так мог идти только охранник, и Тарас подумал, что посуду сейчас заберут. Съесть он ничего не успел, неаппетитно выглядело местное варево, но силы следовало поддерживать. Утки в яблоках здесь не дождаться.
Тарас разломил ломоть хлеба так, что из плоской корки вышло нечто вроде тарелки, и сгрёб туда почти всю кашу. Воду догадался перелить в старый глиняный горшок, стоявший на краю топчана. Судя по всему, этот горшок с надколотым верхом исполнял здесь роль кувшина. Текущей по стенам воды было предостаточно, но это всё равно что пить из лужи. Для естественных надобностей служило сточное углубление.
Охранник распахнул окошко в двери – Тарас и не заметил, что в бронзовых пластинах спрятан вырез, – и буркнул:
– Миску давай.
Школяр молча подал миску, оставив ради эксперимента пустую кружку у себя.
– И кружку давай, придурок.
Кружка последовала за миской. Впрочем, для чего ему могла пригодиться пустая кружка, Тарас и сам бы не сказал.
Окошко захлопнулось.
Хвощ играл с ребятишками лесника. Собственно, это они с ним играли, подползая вдоль сарая к бревну, на котором сидел атаман, шикая друг на друга и пугаясь каждого движения. Когда они подбирались почти вплотную, Хвощ резко разворачивался – и ребятня, восторженно визжа, драпала в огород. Нехитрая забава повторялась снова и снова, совершенно не надоедая детворе. Лесная сторожка не баловала их новыми лицами, а тут сам Хвощ... Змей Горыныч не смог бы произвести большее впечатление.
Этот дом разбойники не грабили. Лесники вообще не сдавали властям лихих людей – а те, кто пытался это делать, жили здесь недолго. По роду службы они обязаны были доносить о посторонних, но сообщали всегда с запозданием, через две-три недели, когда информация теряла всякий смысл. Разбойнички также старались не задевать подобные, «почти свои», семьи, запасаясь у них всякой мелочью, оставляя на излечение раненых и больных. Иногда, впрочем, негласное правило нарушалось как в ту, так и в другую сторону. То дочку или жену лесничего обидят, то сторожку спалят, то лесничий рыцарей наведёт... Но обычно всё обходилось миром. Вот как сейчас.
Банда не подходила к сторожке. Возможно, Хвощ не был уверен в лояльности собственных архаровцев. С лесничим беседовали Бредень и Свист, а сам атаман играл с ребятишками. Войдя в раж, один из мальчиков забрался на сарай и пополз поверху, считая себя невидимым и хитрым. Хвощ отследил этот манёвр, дождался, когда малец должен был доползти, и, зацепившись за выступ сруба, легко подтянулся навстречу. Выглянув сверху, храбрый воин почти наткнулся на лицо Хвоща, который якобы залезал на крышу. Перепуганный пацан соскочил в высокую траву, с воем ломанул вдоль огорода, перескочил пару отводных канав и в поисках спасения плюхнулся в третью. Остальные ребятишки, испуганные фиаско самого храброго, на всякий случай тоже отбежали, наблюдая, будет атаман догонять и кушать Ваську или всё ещё как-то обойдётся.
Обошлось. Хвощу надоела игра в Бармалея. Он порылся в кармане и вытащил горсть кедровых орешков – привозное лакомство, которого не было в здешних лесах. Жестом Хвощ предложил угощение. Дети сразу притихли, как и вначале, когда они вежливо подходили здороваться. Затем, подпихиваемый остальными, подошёл мальчик постарше и робко протянул руку. Высыпав ребятишкам орехи, Хвощ окончательно потерял к ним интерес.
Единственной вещью, что всё же украли в сторожке разбойники, был огромный рулон туалетной коры. Стянул его Бредень, вечно маявшийся брюхом, прямо из деревянного сортира. Он бы, может, и спросил, да постеснялся миловидной жены хозяина.
Пришлось спереть.
– Это ты, школяр?
Почтения в вопросе не было. Тарас хмуро посмотрел на громилу, что, ухмыляясь, пялился ему в глаза.
Выходить из камеры Тарасу разрешили накануне. На жестком режиме здесь держали только первые три дня, затем давались послабления. В частности, в определенные часы разрешалось перемещаться внутри корпуса.
Ещё и рожу скривил, хамло, что ни ответь, докопается. Не для беседы подошел, рядом ещё четверо. Ножа нет, и то славно. У самого Тараса руки были заняты большой миской рисовой похлебки, в которой плавали нарезанные овощи. Её следовало разнести по каморкам гладиаторов. Разлить по мискам специальным черпачком. Дежурство, мать. Поначалу тут сплошные дежурства. Видно, придётся нарушать. Тарас сделал попытку обойти вопрошавшего, но тот наглухо закрыл проход, оперевшись рукой о стену. И наклонился ближе, так, что раскосые, налитые злобой глаза оказались у самого лица Тараса.
– Я задал вопрос, придурок. Или у тебя память отшибло?
Четверо у стены заржали. Тарас наклонился в сторону громилы, чуть повернул голову и приблизился ещё больше. Их лица почти соприкоснулись, на таком расстоянии оптика взгляда изменяется, зрачки попали в особый контур. Школяр слегка покачивал головой и сильно прикусил щеку, вызывая болевую активизацию и слюну. Со стороны это незаметно, только зрачки начали расти. Верхняя губа на оскал, обнажая клыки, включаем инстинкты, оптику и заволок.
– Я школяр, – тихо произнес Тарас, не выпуская из рук миску с горячим варевом, готовый опрокинуть харч на ожидающих. В глазах громилы качнулась неуверенность. Он ожидал совсем другой реакции. Народу в раздаточной было слишком много, чтобы напасть просто так, а каждая секунда противостояния перекачивала из него силу и злость. Тарас, напротив, свирепел.
– Ну так иди, куда шел. – Громила усмехнулся, пытаясь придать своей фразе пренебрежительный окрас. – Чувырло.
Тарас продолжал смотреть ему в глаза, чуть поволакивая зрачками из стороны в сторону. Громила качнулся, ещё сохраняя остатки независимости.
– Стоять, гнида. – Шёпот Тараса адресовался лично в руки, так что никто не слышал, никто не видел, да и не важно это стало, поскольку подрагивающий, мягкий, волоком наползающий взгляд школяра уже завладел волевым центром.
– Да я те...
– Не надо, малыш...
Громила уже потерял уверенность и даже о спутниках забыл, качнулся назад, едва попятившись, но и этого было достаточно. Сила Тараса крепла.
– Надо быть вежливым... – так же тихо продолжил школяр, решив не унижать недотепу. А то ведь оклемается да ударит в следующий раз со спины, без всякой словесной раскачки. – Надо спросить, если хочешь чего сделать...
Громила покачнулся чуть иначе, у него потемнело в глазах. Веки задрожали. Дрогнуло колено, едва не подломившись. Мгновенно покрывшая лоб испарина крупными каплями нависла на бровях.
– Я могу идти? – наконец слабо выдавил он.
– Иди, дружок, – отпустил оппонента Тарас. Кольцо зрителей, ставшее заметно шире, расслабилось, кто-то засмеялся. Шагнувший в сторону громила остановился, встрепенулся, осовело мотнув головой и щелкнул в подвернувшееся ухо, причем даже не того, кто только что ржал.
Тарас понёс миску с рисом дальше.
Глава 33
– У тебя что, ногти лишние? Так отдай их мне. Дома шаром покати. Скоро жрать будет нечего. Как появится пара монет, так у нас дурацкая ставочка. Всё арена проклятая. Хоть бы совсем её закрыли, вечно по песку потроха. Вот для таких придурков их и показывают. Нет, ты точно умалишенный. Ну зачем, зачем? – Антонина запнулась. – Хоть бы просто удачу у бандюков понижали, к серой жертве, нет, нам надо посмотреть, как их львы разорвут, на части растреплют, да дураков повеселить. Да ещё и денег на ставках заработать! А ты все играешь, играешь... Ты ещё голову свою никчемную поставь. А что? – Ей, видимо, понравилась идея поставить мужнину голову на кон. – Выиграешь, будет у тебя три головы. Ха-ха-ха. И все тупые. – В голосе Антонины стали проскальзывать истерические нотки. Было видно, что с пустяка начавшийся монолог в сторону мужа может неизвестно чем закончиться.
Савва за всё это время не проронил ни слова. Он молча ел пареную репу, иногда помакивая хлебным мякишем в огуречный рассол. Подбородок его был испачкан. На лице застыло угрюмое выражение, причем с каждой тирадой жены он мрачнел всё больше. А её, видимо, прорвало.
