в Тогул начальник его штаба Н. Гостьев, якобы не выдержав напора тех, чьи родственники были замучены белыми, 4 декабря выдал на расправу нескольких человек, которых «толпа крестьян и партизан начали рубить и сжигать на огне».
Белокобыльский, узнав об этом и вернувшись, прекратил «под угрозой расстрела» Гостьева дальнейшую расправу, назвав в мемуарах среди зарубленных и сожженных купцов Захара Лебедева и Таразанова[2049], коменданта гарнизона Ложникова, волостного писаря Сорокина, причем священнослужители не упоминались. Жены Лебедева и Таразанова были убиты: первая – «за отказ от племянника[,] партизана Часовского», вторая – за выдачу большевиков и желание участвовать в их казни; остальных женщин и детей отпустили. Общую же численность ни сожженных, ни зарубленных Белокобыльский не называл, причем сами слова о сжигании людей были в рукописи затем зачеркнуты[2050].
С прибытием Л. Решетникова 5 декабря 1919 года (даты в партизанских мемуарах отличаются на несколько дней) началось судилище. Первыми на казнь отправили священников, купцов, комендантскую команду, милиционеров и дружинников. Белокобыльский единственный упоминает о наличии свидетелей, якобы дававших письменные показания о виновности подсудимых, – это явная ложь. Расправа была стихийной и началась, как писал И. Е. Толмачёв, когда видные партизаны Н. Гостьев и О. Косолапый обнаружили список с именами их сторонников, казненных в Тогуле. Они ушли с совещания и, подговорив партизан, сначала, по словам Толмачёва, расправились с офицерами Решетниковым и Ячиным: «…у живых Оська Косолапый вырвал глаза[,] и бичами застегали[,] и точно установить[,] какие они творили безобразия[,] не пришлось»[2051]. Среди уничтоженных офицеров упоминались поручик Ложников, заведующий секретной частью подпоручик Решетников, его заместитель Ячин, подпоручик Баранов, среди членов следственной комиссии и полевого суда – купцы П. Н. Драгайцев (смог бежать и был, по сведениям Толмачёва, расстрелян Бийской ЧК в августе 1920 года), Тар[а?]занов, Макаров, Лебедев, бывший волостной писарь Сорокин[2052].
Секретарь этого судилища роговец Д. В. Пороховниченко лаконично сообщает, что решение уничтожить основную часть пленных было принято спонтанно, под влиянием известий о расправах белых карателей, что куда больше похоже на истину. По словам Белокобыльского, приговоренных рубили в ограде штаба и «…таким путем [в] первую ночь было осуждено и… зарубили шашками 80 человек, во вторую 160 человек и [в] последнюю 80 человек», т. е. всего было зарублено 320 человек. Еще 120 пленников были направлены для решения их судьбы в крайсовет (правда, об этом никто, кроме Белокобыльского, не сообщает), а остальных освободили как оправданных[2053].
Итак, о масштабном публичном сожжении, которое предшествовало еще более массовой рубке, Белокобыльский не упоминает, описывая ограниченный – лишь с несколькими жертвами – эксцесс в свое отсутствие и выдавая себя за того, кто прекратил огненную казнь; цифра зарубленных у него также минимальная. Однако на деле 120 «направленных в крайсовет» – это тоже убитые, поэтому в большинстве мемуаров определенно говорится о 450–500 казненных. Например, по воспоминаниям С. Н. Танкова, когда гарнизон сдался, партизаны отпустили 200 молодых мобилизованных, а «около 500 кадровых солдат и офицеров-белогвардейцев и дружина „святого креста“ по приговору военного партизанского трибунала получили заслуженное возмездие в поселке Старом Тогуле»[2054].
Таким образом, из общего количества пленных, указанного Белокобыльским (526 человек), основная часть, включая 182 мирных жителя из зажиточных слоев населения (у Г. В. Егорова в «Крушении Рогова» упомянуты среди зарубленных «кулаки и лавочники»), была уничтожена холодным оружием, а еще несколько десятков человек – путем сожжения. Вероятно, те немногие, кого отпустили на свободу, принадлежали к «кулакам» и подросткам. Вдобавок следует учесть, что, согласно одному из мемуарных источников, при первом штурме Тогула партизаны взяли в плен «около 90 белых, в том числе… штабс-капитана, которого также расстреляли» (из контекста мемуаров вполне очевидно, что и эти захваченные солдаты были убиты)[2055].
Тот же Пороховниченко в 1926 году составил более подробное описание изощренного уничтожения многочисленных сдавшихся защитников Тогула, не упоминая, что этот «страшный суд» якобы пресек Белокобыльский. Пороховниченко фиксировал, что в первый же день нахождения у власти партизаны устроили аутодафе:
Собрали в одну арестную комнату при штабе… начальство, офицерство, состав суда, контрразведку, попов и псаломщиков. Начался так называемый страшный суд, т. е. меру наказания принимали через сжигание на огне…[2056] По одному мгновению Юрчанским Сельревкомом к штабу было привезено два воза соломы, это происходило днем, среди улицы, толпа давила один другого, всякому хотелось посмотреть, в этом сказывалась беспощадная месть супостатам. Прежде чем приступить к делу, духовенство вывели из арестной комнаты на улицу, [конвоиры] садятся верхом, двое ведут [арестованных] на поводу, подают команду «на места», «шагом марш», приказывают [под гармонь] танцовать, петь Христос Вос[к]ресе, комаринскую, заклинать анафемой партизан…
После церемониального марша развели несколько костров огня[,] и тут трудно описать[,] какая происходила картина[,] по[-]современному ужасная картина, по тому времени [выглядело] спокойно, ребятишки подтаскивали солому, бабенки, у которых мужья были уничтожены беляками, все просили дать им возможность излить последнюю месть. В первый день захвата [власти] на этом закончилось все. Наехало [посмотреть на казнь] столько крестьян, что все поскотины, все улицы были переполнены[2057].
В Старом Тогуле сожгли не только священников, но и комендантскую команду с полевым судом (25 человек), а также некоторых купцов, т. е. не менее 50 человек. Об этом говорит другой источник: «Когда привели на площадь – попам стало ясно, что костры для них. Заревели, стали молиться, просили пощады. Но пощады не было. Их загоняли на костры штыками, остриями пик и шашек. Запахло паленым. Так же расправились с контрразведчиками…»[2058] Уничтожение же основной массы пленных было, по словам Пороховниченко, проведено тайным порядком: «…в эту ночь во дворе, где помещался штаб отряда[,] зарубили 200 чел[овек] и на другой день остальных 250–260 чел[овек]. Целые горы трупов, что бы не повлияло морально, [увезли, когда] в 4 часа ночи второго вечера из Юрчанского Ревкома было представлено 50 подвод для увозки трупов на скотское кладбище, где была вырыта общая могила, всех свалили в одну яму, залили известкой и поставили в знак памятника осиновый кол»[2059].
И. Я. Огородников в 1926 году вспоминал о массовости участия в расправе и желании палачей именно «потешиться»: «Напишу… со слов тов. Мартунюка и тов. Цибашева и других товарищей, как расправлялись с пленными из церкви. Привезено было несколько [возов] соломы для того, чтобы можно было жарить их… Построен был строй [партизан] в две шеренги просто[,] как бульвар… Подсудимого сразу проводят через этот фронт. Все вооружены нагайками, [пленник] до конца дойдет чуть[-]чуть
