Капитан-лейтенант Дмитрий Колесников совершил подвиг особого свойства — подвиг веры. В своем безнадежном, преотчаянном положении он уверовал в то, что к ним пробьются спасатели, что живым или мертвым, он обязательно предстанет перед своими однофлотцами и они прочтут то, что он им написал. И Оля, жена, тоже прочтет: «Оля, я тебя люблю; не сильно переживай. Привет Г.В. (Галине Васильевне, теще. — Н. Ч.) Привет моим».
Здесь уместны громкие слова. Эту записку написали Любовь, Долг и Вера. Любовь спасла это послание, прижав его ладонью к сердцу. Огонь и вода не тронули бумагу. Еще никому из канувших в бездну на атомных подлодках не удавалось передать на поверхность письменную весть о себе. Капитан-лейтенант Колесников смог это сделать…
Об этой записке много злословили. Судачили, что ее огласили не всю, а самое главное — ту часть, где были якобы названы причины катастрофы, утаили. На все эти инсинуации отец Мити Роман Дмитриевич Колесников ответил так:
— Записку мне дали в прокуратуре в Североморске, я ее держал в руках и потом переписал текст. Единственная просьба была — не называть никаких фамилий, чтобы корреспонденты не мешали работать. Работали криминалисты, профессионалы, они сумели ее разгладить и положить в целлофан. Она прекрасно читается, абсолютно все видно, слегка пропитана, видимо, маслом. Края и центр слегка обгорели, но текст абсолютно читаемый. Написано карандашом — это мне сказали следователи, — потому и сохранилась.
Меня не интересовала сама записка — ее обещали жене передать, так что меня это абсолютно не волновало. Меня волновало только содержание.
Записка состоит из трех частей. Одна адресована жене. Со слов: «Оленька!» — и ей идет… Потом: «привет Г. В.» — это теща Галина Васильевна. Далее — «привет моим». Подпись: «Митя» — потому что мы его все так зовем, и дата — 12 число.
И еще одна часть — тот текст, который был выставлен у гроба в Дзержинке. Эта часть записки, которая была адресована, по существу, всем. Что там написано — вы знаете: «возможно, кто-то найдет…», — то есть адресат косвенно просматривается.
А дальше идет то, что написано в темноте. Та часть, где начинается: «Темно, пишу на ощупь…» Разрыв между последним указанным временем 15.45 — и той частью, что написано в остальной записке, никому не известен. И на обороте — там записаны все двадцать три человека, которые перешли и находились в девятом отсеке. Три графы: номер по порядку, боевой номер и звание, фамилия. Эта часть подписана: «Колесников». И против каждой фамилии им были проставлены плюсы — то есть он осуществлял перекличку. Это говорит, что он был старший, взял на себя командование.
Совершенно очевидно, что они были контужены — от удара, видимо, и я так предполагаю, что состояние у них было тяжелое…
И еще одна важная вещь: в какой-то момент они, видимо, поняли, что положение их резко ухудшилось. Он знал наизусть РБЖ (руководство по борьбе за живучесть), знал, что им нельзя резко выходить на поверхность — они бы прожили не больше десяти минут. И то, что он написал в одном месте: «готовимся к выходу», — означает, что они готовы были умереть, но хотели пожить хотя бы десять минут на поверхности.
Роман Дмитриевич прав: тем, кому удалось бы всплыть на поверхность, продержались бы недолго. Ведь ни один корабль еще не успел подойти к месту катастрофы, даже тревога-то еще не была объявлена. Да и люк из своей западни, как позже выяснилось, отдраить они не смогли бы — после мощного сотрясения корпуса его заклинило в своей обойме.
Дмитрий пришел на флот в тот год, когда ушел в запас его отец корабельный инженер-механик, немало послуживший на дизельных и атомных лодках. Следом за Дмитрием прибыл и младший брат — Саша — на соседний атомный крейсер «Нижний Новгород». Капитан 1-го ранга Лячин сразу же приметил братьев-турбинистов:
— После «автономки» будешь служить у меня на «Курске», — пообещал он младшему лейтенанту Колесникову.
Слава Богу, что в тот роковой поход ушел только один брат, что в эти скорбные дни у Ирины Иннокентьевны и Романа Дмитриевича остался надежей и опорой младший сын — Саша.
…Это не правда, что мертвые не говорят. Вот «заговорил» извлеченный из девятого отсека командир турбинной группы дивизиона движения капитан-лейтенант Дмитрий Колесников. Его мать просила не поднимать тела подводников. Но Дмитрий был поднят в числе самых первых. Видимо, у него было особое предназначение, дарованное ему Словом. Там в полутьме затопленного отсека сначала при скудном свете аварийного фонаря, а потом и в кромешной тьме, он выводил строки своего донесения о положении в кормовой части подводного крейсера, а затем и строчки письма к Ольге, жене. Дмитрий сполна выполнил и свой офицерский, и свой человеческий, мужской долг. Записка, извлеченная из кармана его робы, во многом помогла выстроить правильную тактику водолазных работ, пролить некий свет на обстановку после взрыва. «13.15. Весь личный состав из 6,7 и 8 отсеков перешел в 9. Нас здесь 23 человека. Мы приняли это решение в результате аварии. Никто из нас не может подняться наверх… Я пишу на ощупь».
Командующий Северным флотом адмирал Вячеслав Попов прокомментировал эту записку так:
— Точное время гибели подводников, собравшихся в девятом отсеке, будет определено судебно-медицинской экспертизой. Я, как подводник, могу только предполагать, подчеркиваю — предполагать, что личный состав погиб не позже 13-го числа… Чуть более часа после взрыва подводники вели борьбу за живучесть кормовых отсеков. Сделав все возможное, оставшиеся в живых моряки перешли в 9-й отсек-убежище. Последняя пометка капитан-лейтенанта Дмитрия Колесникова сделана через три часа 15 минут после взрыва…
Записка капитан-лейтенанта Колесникова позволяет сделать чрезвычайно важный вывод: ядерный реактор заглушен не только автоматически, но и вручную. У командира дивизиона движения капитан-лейтенанта Аряпова и старшего лейтенанта Митяева было время, чтобы посадить компенсирующую решетку на концевики вручную.
Вице-адмирал Михаил Моцак сказал:
— Кроме того, из этой записки следует, что два или три человека пытались покинуть лодку через аварийно-спасательный люк девятого отсека… Эта попытка не удалась из-за того, что шлюзовая камера люка была заполнена водой.
Почему-то не слышно слов восхищения в адрес наших водолазов, которые впервые в отечественной и мировой практике работали в отсеках затонувшей атомной подводной лодки, да еще на такой глубине. Работали с невероятным риском, мужеством и успехом. Другое дело, что они спускались с норвежской платформы «Регалия», идеально приспособленной для подобных операций. Но где наши подобные суда? Кто и как разбазарил российский спасательный флот? Правоохранительные органы уже взялись ответить на этот вопрос. Доведут ли они следствие до логического конца, то есть до внятного судебного решения?
Посмертные судьбы погибших всегда в руках живых. Никто не спрашивал согласия капитан-лейтенанта Дмитрия Колесникова на покидание корабля, на расставание со своим экипажем. Но главковерх приказал оставить отсек, и капитан-лейтенант Колесников приказ выполнил, как будто для того, чтобы доставить донесение с борта затонувшей атомарины. Нечто подобное совершил когда-то погибший командир К-8 капитан 2-го ранга Всеволод Бессонов, который успел передать список вахты, зажатый в закостеневшей от холода руке, и навсегда уйти в пучину.
* * *
Капитан 1-го ранга Геннадий Лячин войдет в историю российского флота вовсе не как командир злосчастной атомарины. Он войдет в боевую летопись ВМФ как командир того «Курска», который — и это без всякой патетики — совершил летом 1999 года поход в Атлантику и Средиземное море.
Не каждого командира корабля и не после каждого похода принимает в Кремле Президент страны. Таких за последние полвека по пальцам перечесть можно: первый — командир первой советской атомной подлодки — Осипенко.
Лячин о походе:
«…В этом походе было всякое… Побывали в южных широтах Атлантики, в Средиземном море. Лодка новая, и в первом же ее автономном походе важно было проверить, насколько надежными окажутся ее материальная часть, все жизненно важные системы, особенно в сложных условиях большого противостояния противолодочных сил флотов НАТО. А задача была — поиск и слежение за авианосными ударными группировками потенциального противника. Предстояло узнать все: состав его сил, маршруты развертывания, переходов, характер деятельности и многое другое.
И мы не давали спокойной жизни многочисленным силам противника, и к себе ощущали, мягко говоря, повышенное внимание. Нам пытались активно противодействовать в первую очередь патрульная противолодочная авиация, а также надводные корабли и подводные лодки. Мы их своевременно обнаруживали, но случалось, что и они нас засекали. У них задача была — установить за нами длительное устойчивое слежение, что мы им постоянно срывали…»
