— Ребенка, который мог бы посещать Тимми регулярно, — добавила Левиен, — и стимулировать его дальнейшую социокультурную ассимиляцию, которую мы все признаем необходимой.
— Минутку, — рявкнул Хоскинс. — Какую такую ассимиляцию? По-вашему, Тимми в будущем поселится в уютном пригороде? Получит американское гражданство? Начнет ходить в церковь, обретет положение в обществе, женится? Позвольте вам напомнить, что это дитя столь отдаленной эпохи, которую даже варварской нельзя назвать, — дитя каменного века, член общества, которое вы сами, доктор Левиен, довольно точно определили как чуждое нам. И вы полагаете, что он станет…
— Дело не в гипотетическом будущем гражданстве Тимми, — невозмутимо прервала Левиен, — и не в том, будет ли он посещать церковь. Не нужно прибегать к reductio ad absurdum[4], доктор Хоскинс. Тимми еще ребенок, и нас с мистером Маннхеймом волнует, каким будет его детство. Условия, в которых он содержится теперь, неприемлемы. Я уверена, что они считались бы неприемлемыми и в том обществе, откуда происходит Тимми, каким бы чуждым в других отношениях оно нам ни было. Любое известное нам человеческое общество, как бы ни отличались его парадигмы и параметры от наших, обеспечивало своим детям оптимальное вхождение в свою социальную матрицу. Мы не можем считать, что жизнь, которую сейчас ведет Тимми, обеспечивает ему вхождение в социальную матрицу.
— В переводе на язык, понятный простому физику, — раздраженно сказал Хоскинс, — это, очевидно, означает, доктор Левиен, что Тимми, по вашему мнению, нужен товарищ.
— Не «по моему мнению». Просто нужен.
— Боюсь, что мы твердо убеждены в том, что мальчику необходимо детское общество, — сказал Маннхейм — не столь воинственно, как Левиен.
— Твердо убеждены, — уныло повторил Хоскинс.
— Это лишь первый необходимейший шаг, — сказала Левиен. — Не думайте, будто мы намерены считать долгое заточение ребенка в нашей эре приемлемым или допустимым. Но в данный момент мы согласны отложить другие наши первостепенные требования и разрешить вам продолжать эксперимент — не так ли, мистер Маннхейм?
— Разрешить?! — вскричал Хоскинс.
— С условием, — безмятежно продолжала Левиен, — что Тимми предоставят возможность регулярного здорового контакта с детьми его возрастной группы.
Хоскинс посмотрел на мисс Феллоуз в поисках заступничества, но она ничем не могла ему помочь.
— Я вынуждена с этим согласиться, доктор Хоскинс, — сказала она, чувствуя себя предательницей. — Я и сама все время так думала, а теперь вопрос стоит особенно остро. Мальчик очень хорошо развивается, но вскоре жизнь в социальном вакууме начнет вредно сказываться на нем. И если нельзя ожидать поступления детей его собственного подвида…
«И ты, Брут!» — сказал ей взгляд Хоскинса.
Наступила минутная тишина. Тимми, которого все больше беспокоил шумный спор, еще теснее прижался к мисс Феллоуз.
— Таковы ваши условия, мистер Маннхейм? Доктор Левиен? — спросил наконец Хоскинс. — Товарищ для Тимми — или вы напустите на меня орды протестующих граждан?
— Мы вам не угрожаем, доктор Хоскинс. Но даже вашей мисс Феллоуз ясно, что наши рекомендации следует удовлетворить.
— Так-так. И вы думаете, что так просто будет найти людей, которые охотно отпустят своих малых детей играть с мальчиком-неандертальцем? После всех измышлений о диких, злобных и примитивных пещерных людях, которые сейчас в ходу?
— Ну, это не более трудно, чем доставить маленького неандертальца в двадцать первый век, — сказал Маннхейм. — Мне думается, даже намного легче.
— Могу себе представить, что скажет на это наш совет. Одна только страховка — если и найдется такой сумасшедший, что пустит своего ребенка в стасисный пузырь к Тимми…
— Тимми совсем не выглядит свирепым, — сказал Маннхейм. — На мой взгляд, он славный мальчик. Что скажете, мисс Феллоуз?
— Мисс Феллоуз уже дала понять, — с ехидной сладостью ввернула Левиен, — что Тимми следует считать полноценным человеком, который лишь несколько отличается от нас в физическом плане.
— И вы, конечно, с радостью отпустили бы своих детей поиграть с ним, — сказал Хоскинс. — Только вот детей у вас нет, правда, доктор Левиен? Ну конечно же. А у вас, Маннхейм? У вас мальчика для нас не найдется?
Уязвленный Маннхейм холодно произнес:
— При чем здесь это, доктор Хоскинс? Уверяю вас, если бы мне посчастливилось иметь детей, я не замедлил бы предложить свою помощь. Я понимаю, доктор, — вас возмущает вмешательство посторонних. Но вы, переместив Тимми в нашу эру, слишком много взяли на себя. Пришло время рассчитываться за свой поступок. Нельзя держать ребенка в одиночном заключении только лишь потому, что вы ведете с ним научный эксперимент. Нельзя, доктор Хоскинс.
Хоскинс закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов.
— Ну хорошо. Довольно. Сдаюсь. Мы добудем Тимми товарища. Где бы то ни было и как бы то ни было. — В его глазах внезапно вспыхнула ярость. — У меня, не в пример вам всем, ребенок есть. И если понадобится, я приведу к Тимми его. Родного сына приведу, если надо. Довольно с вас такой гарантии? Тимми больше не будет одиноким и несчастным. Это вас устроит? Устроит? Теперь, когда мы это уладили, будут у вас еще какие-нибудь требования? Или нам можно спокойно продолжать работу?
Интермедия пятая
Чужие
Спускаясь с горы, Ведунья чувствовала, как боевая раскраска жжет ее тело огнем под одеждой. Если бы она осмелилась, то спустилась бы вниз голой, чтобы показать всем краску на своем теле — и Чужим, и своим. Особенно своим. Пусть знают, что женщина может носить краску не хуже мужчин — и если мужчины не желают нанести удар по врагу, женщина сделает это за них.
Но она не осмелилась. Женщина должна прикрывать себя внизу, если только не предлагает себя в брачном обряде — таково правило. Будь у Ведуньи набедренная повязка, как у мужчин, она могла бы идти в бой хотя бы с обнаженной грудью, чтобы враг видел краску на груди. Но у нее не было набедренной повязки. Была только хламида, которая скрывала все тело. Ну что ж — Ведунья распахнет ее, оказавшись перед Чужими, и они увидят по раскраске, что перед ними воин, хотя бы и с женской грудью.
Ведунья слышала, как кричит далеко позади Серебристое Облако, но не обращала на него внимания.
Теперь ее уже заметили и воины, по-прежнему стоявшие как вкопанные перед шеренгой Чужих. Повернув головы, они в изумлении уставились на Ведунью.
— Назад, Ведунья, — крикнул Пылающее Око. — Тут женщине не место.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
