Унитаз.
Белый. Фаянсовый. Модели «Вершина Люкс».
И ненаследный князь Вевельский в алом домашнем халате… князь полулежит, спиной на один подлокотник опираясь, ноги на второй забросимши… притом что ноги эти были вызывающе босы. Хвост князя обвивает фаянсовую шею химеры, полы халата слегка разъехались… нет, помимо шеи, ничего видно не было, а обнаженная шея вполне в рамки приличий укладывалась. Но приказчика не оставляло нехорошее чувство, что одно неловкое движение…
И сам князь поглядывал этак, с хитрецой, с откровенной насмешкой…
…а поговаривали, будто бы он из этих, которые мужеложцы…
…но женщинам, которые, розовея, бледнея и смущаясь, покупали каталог, стоивший аж полтора злотня, похоже, было плевать на слухи…
…а может, надеялись вернуть князя на путь истинный?
Как бы там ни было, но к концу первого дня ярмарки свободных каталогов в продаже не осталось. Тираж допечатывали трижды.
ГЛАВА 18,
где все еще воздается
Вам кажется, что в вашей жизни все настолько плохо, что хуже быть просто не может? Не отчаивайтесь. Вероятнее всего, в самом ближайшем времени вы осознаете всю глубину своих заблуждений.
Из предисловия к книге «Жизнь ужасна, или Пособие для начинающего пессимиста», писанной Альтером Ф. Эго, известным душеведом и потомственным мизантропом
Три месяца спустя
…Греля похитили с улицы.
Он возвращался от приятеля, что давно уже перебрался в Познаньск, выгодно вложив капиталы — из которых главным было смазливое лицо — в престарелую вдовушку. Потерпевши оную два года, приятель и сам овдовел, к немалому возмущению родни сделавшись единственным наследником и особняка в Познаньске, и трех парфюмерных лавок, и весьма солидной суммы в королевском банке.
Следовало ли говорить, что приятелю этому Грель от всего сердца завидовал… рассчитывать на то, что дражайшая Лизавета Евстафьевна преставится, не приходилось…
…сидит небось, ждет.
…готовится встречать с претензиями, которые с ходу выплеснет на Греля, обвинивши его и в совращении ея, невинной девицы, и в обмане, хотя видят боги, он был честен, и в загубленной молодости. И будет говорить громко, тонким визгливым голосом, обнимая одной рукой живот. А живот у Лизаньки появился как-то рано, выпятившись этаким шаром.
И сама-то подурнела.
Опухли руки, появились щеки, меж которых исчез курносый Лизанькин нос, и глаза ее сделались маленькими, тусклыми. Она много ела, утверждая, что в еде находит утешение, и полнела, что злило ее несказанно, но парадоксально — злясь на полноту, Лизанька ела больше прежнего.
Дорогая теща хлопотала над дочерью, и Грелю приходилось.
Евстафий Елисеевич следил… и ведь хотели же съехать, жить собственным домом, но Лизанька лишь глянула на квартирку, которую Грель подыскал, и нос сморщила: мол, не поедет она в этакое убогое место! Всего-то четыре комнаты, а что платить за эти комнаты придется золотом, так ей до того дела нету… ей в папенькином особняке привычней.
Уютней.
И вообще, ее нервы требуют отдохновения на водах, а Грель пока неспособный оное отдохновение оплатить, папенька же, дражайший Евстафий Елисеевич, будто издеваясь, предлагает Лизаньке на деревню отбыть, дескать, для нервов деревенский воздух тоже полезен…
…но десять тысяч выдал.
…и те десять, которые получил Грель за сенсацию…
…и еще небольшой капиталец, что получилось при Модесте Архиповне скопить…
…половина нужной суммы, а вторую половину приятель дать обещался, тот самый, вдовый, который Грелевы идеи и Грелевы жалобы слушал с одинаковым интересом. Правда, приятель потребовал половину доходов, и чтоб сие оформили договором, но и пускай… Грелю и второй половины хватит на собственные нужды… а жена… что-нибудь да придумает.
Главное, цветочков ей купить.
Или конфет? Пусть жрет, глядишь, разожрется и подобреет, Грель слышал, будто бы толстые женщины во многом добрей тощих, вот и проверит на деле-то.
Он уже решился завернуть в лавку, чтобы приобресть дражайшей Лизаньке шоколаду, когда его похитили. Черный экипаж медленно плыл по улице, а когда поравнялся с Грелем, который — погруженный в собственные невеселые мысли — на оный экипаж внимания не обратил, дверцы распахнулись. Из кареты выскочили люди в черном, накинули мешок на голову и, прежде чем Грель успел возопить о помощи, в экипаж втянули.
— Тихо сиди, — велели ему и по голове чем-то тюкнули, но не так, чтобы Грель вовсе чувств лишился.
— Я… я буду жаловаться! — Но на всякий случай угрозу свою Грель произнес шепотом, поелику подозревал, что жаловаться на кого бы то ни было сможет не скоро.
— Будешь, — заверили его. — Всенепременно будешь… а пока сиди.
Просьбу подкрепили пинком, который Грель снес терпеливо, дав себе зарок, что, ежели выберется из этой передряги живым, в ноги дражайшему тестю упадет, чтобы нашел этих вот…
…и Лизаньку попросит…
…нет, просить не станет, поелику Лизанька не посочувствует, быть может, посмеется, скажет, что, будь Грель настоящим мужчиной, он бы…
Экипаж катился.
Мешок на голове прилип к волосам, и дышать в нем стало затруднительно, но Грель дышал, морщился от нехорошего затхлого запаху, думая о том, что хранили в оном мешке, наверняка лежалые солдатские портянки…
Экипаж подпрыгивал.
И Грель подпрыгивал, мелко трясясь и уговаривая себя, что ежели бы желали его убить, то убили бы… а скачут колеса по старой мостовой, и значится, съехала черная карета с центральной улицы… куда движется? Уж не к старому ли городу?
Почти угадал.
К старому городу и старому же кладбищу, каковое отгородилось от темных особняков высоким забором. Забор белили, силясь придать скорбному месту вид приличественный, но дожди побелку смывали, и слезала она неравномерно. На ограде то тут, то там проступали темные пятна, будто проплешины. Восточная стена и вовсе растрескалась, начала осыпаться, а с южной под камнем, норовя приподнять его, проползли черные корни тополей.
Местные жители к кладбищу привыкли, но все одно предпочитали обходить его стороной. Тем же, кому не повезло жить рядом, старательно не замечали некоего беспокойства, тем паче что штатные ведьмаки, являвшиеся на кладбище по расписанию, уверяли, будто бы для волнения причин нет.
Кладбище.
Старое.
С характером… и кладбищенский сторож ему под стать.
Он жил здесь же, в покосившемся домишке, который по самые окна ушел в землю, а окна эти были плотно прикрыты ставнями. На древней черепице поселился мох, и черная желтоглазая коза, пасшаяся у забора, то и дело на оную крышу забиралась и орала дурным голосом…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
