с детьми, стало грустно и обидно, что не родила она себе такого сыночка или дочку и что не останется после нее никого, кто бы продолжил цепочку их родословной. Ни братьев у нее не было, ни сестер. А мог же и у нее быть такой внучек, говорил бы вот так потешно, радовал бы ее.
— Иди, Кирюша, домой, а то вон уже баба Лида беспокоится, — заметила Алена в окне женщину.
— Ага, я пойду и скажу, что гуляю около дома, — охотно согласился он, толкнул спиной калитку и пошел.
«А что, был бы такой внук, может, и не один, — думала она по дороге в санаторий, — если бы после войны родила сына (почему-то верилось, что родился бы сын), ему было бы почти тридцать». Подумала про внуков, которые могли бы у нее быть, — и представился беленький рассудительный Кирюша. И фамилия их была бы Ровнягины. Если бы… Если б Ровнягина не убило на войне…
Могла бы Алена родить и позже, не от Павла Ровнягина. После войны, в конце сороковых, полюбила она женатого мужчину, отца двоих детей. Все в том человеке она нашла: и любовь, и ласку, и сочувствие, и жалость, которая не унижала, а придавала ей уверенности — есть кому пожалеть, а значит, помочь в жизни. Бросилась она в ту любовь, как в омут, — что будет, то будет. Ничего не могло ее удержать, ничего не боялась: ни сплетен, ни стыда, ни пересудов людских, ни суда общественности на профсоюзном собрании льнозавода. Любила она его до самозабвения, и он ее так же любил, и было им обоим хорошо и радостно от того, что легко досталось им счастье и что без раздумья бросились они навстречу друг другу. «Это мое счастье, пусть временное, пусть короткое будет, но оно мое», — думала она, заранее отбиваясь от людских нападок. Она понимала, что такое счастье не может быть постоянным, будничным, ведь счастье — это дар божий, взлет души, которого, бывает, ждут всю жизнь, счастливая развязка чего-то сложного, трудного.
Но чем дальше, тем все более неспокойно чувствовала себя Алена, все чаще задумывалась, что любовь и счастье крадет она у жены и детей любимого, делая их несчастными. Было уже такое, когда однажды нашла она на улице кошелек с деньгами. Казалось, нечаянная находка должна была обрадовать, а стало горько, противно, представились слезы того, кто потерял деньги: может, пожилая женщина несла пенсию, а может, ребенка послали в магазин или долг кому-нибудь отнести? Ребенка того теперь бьют, ругают родители… Алена не смогла и копейки взять из той находки, отнесла кошелек в милицию.
Сказала Алена любимому про свои горькие мысли и предложила расстаться. А он, ее любимый, готов был семью бросить и уехать с Аленой на край света.
В любой истории всегда найдутся свидетели: не люди, так земля расскажет. А украденную любовь от людей не спрячешь. Люди заметили и рассказали жене.
Жену любимого Алена знала, видела ее мельком, такая неприметная серенькая мышка, со смешными тоненькими косичками. Эти бесцветные косички и смешили Алену. И вот однажды вечером она пришла к Алене с двумя маленькими девочками. Словно прикрываясь ими, как щитом, она сначала впихнула в комнату дочек, а потом зашла сама. Сняла туфли и зачем-то стала вытирать босые ноги о половик. Две девочки — одной лет семь, другой меньше, похожие на мать, с такими же смешными косичками — громко поздоровались и стали посреди комнаты. А их мать подошла к Алене, как-то униженно протянула ей руку и стояла, растерянно теребя полу своего жакета и боясь поднять глаза на Алену.
— Простите, — наконец сказала она и запнулась, — простите, что мы пришли. Я бы не пришла, но вот дети… Что будет, если я одна с ними останусь, без мужа? Как мне тогда жить? — Ресницы ее заморгали, нос сморщился. — Как же я их прокормлю?
— Тетя Лена, — сказала старшая девочка и погладила ее руку, — не забирайте нашего папу. Он хороший, мы его любим. — И оглянулась на мать, ожидая, видимо, подсказки. — Не забирайте.
— Вот видите, дитя вас просит, — смелей заговорила женщина. — Ну зачем вам семейный? Вы же молодая, найдете холостого. Правда же?
Алена молчала, ей было жаль не девочек, не женщину, она жалела себя, потому что сразу поняла, что ее украденное счастье и любовь кончились и никогда она больше с любимым не встретится. Никогда.
А женщина все говорила, все упрашивала отстать от ее мужа, обещала даже дать отступного и кошелек достала. Она была неприятна Алене униженно-жалобным видом.
Ничего не пообещала ей Алена, промолчала, стараясь не встречаться глазами ни с женщиной, ни с ее дочками. А та догадалась, почувствовала мысли соперницы, поверила, что цель прихода достигнута, поблагодарила так же униженно и, взяв за руки девочек, поспешно вышла, громко говоря с ними. Дверь за ними скрипнула, заныла, словно всхлипнул ребенок, стукнула и отрубила и их разговор, и их самих.
Упала тогда Алена на подушку, хотела заголосить, да все в душе будто окаменело — ни слез, ни слов, один стон.
И все. После того вечера ни разу не встретилась она с любимым, как он ни упрашивал, хоть оба мучились от разрыва. В конце концов он забрал семью и уехал из этих мест. А не так давно услыхала Алена, что умер ее любимый лет пять назад, дочки его замуж вышли и жена, та жалкая серая мышка, нашла себе неплохого человека…
Алена оглянулась на дом зубного врача и увидела Кирилла — он снова вышел за калитку, и присев на корточки, что-то делал или, может, наблюдал за пчелами на цветке.
«Глупая я, глупая, — подумалось горько, — могла же иметь ребенка от любимого человека. И чего испугалась?»
Могла иметь ребенка и еще от одного человека, того, первого, да бог миловал, не дал. Будь он проклят, тот первый.
— Будь он миллион раз проклят, будь проклят и он, и его род! Чтоб он в могиле оживал и снова подыхал, гад! — не заметила, как вырвались у нее слова проклятия.
«Что же это за жизнь, до крови бьюсь о воспоминания, спотыкаюсь о них, словно об острые камни босыми ногами. И никогда ничего не забудется». С такими мыслями и болью в сердце вошла Алена в свою комнату, вспугнув не ожидавших ее Валерию и Цезика.
После тихого часа Зимин пригласил Алену покататься на лодке, которую он уже заказал и оплатил. Алена с радостью согласилась, весело поинтересовалась, умеет ли он плавать, — на случай, если лодка
