Против бунтарей в военных мундирах 16 июня были направлены две роты 3-го Закаспийского стрелкового батальона, имевшие приказ разоружить мятежников. Прибыв к месту сосредоточения бунтовщиков, солдаты 3-го батальона присоединились к ним, стали брататься и, распевая революционные песни, всей толпой направились к ашхабадскому вокзалу. Время от времени они скандировали: «Бей офицеров!», «Бей вампиров!». Пришли в движение другие воинские подразделения, расквартированные вокруг Ашхабада. Только 18 июня с помощью верных правительству войск солдатский мятеж в Ашхабаде удалось подавить и разоружить непокорных. Более 500 рядовых были преданы военному суду[626].
Далекая азиатская окраина империи в те революционные годы пребывала в том состоянии неповиновения властям, как и повсеместно в огромной стране. Протестовали не только солдаты и рабочие, но даже ученики гимназий: юноши и девушки требовали изменения гимназических порядков. Резко полевела Ташкентская городская дума. После расстрела казаками возмущенной толпы у дверей думы 19 октября 1905 г. и похорон жертв этого столкновения ташкентские думцы испросили разрешение у исполняющего должность генерал-губернатора В.В. Сахарова провести свое чрезвычайное заседание на арене цирка, в присутствии публики, дабы продемонстрировать «неразрывную связь» с избирателями.
21 октября «цирковое» заседание городской думы состоялось в присутствии более 2,5 тысячи зрителей, которые вели себя как в цирке: шумели, хлопали, смеялись, свистели. Дума приняла ряд постановлений: отрешение от должности начальника города; снятие с поста и предание суду военного губернатора Сырдарьинской области, отдавшего приказ стрелять в толпу; вывод из Ташкента казаков и отмена патрулирования городских улиц военными; замена полиции народной милицией, подконтрольной городской думе; выборы градоначальника, а не назначение его военным губернатором; всеобщие, равные, прямые, тайным голосованием, выборы депутатов (гласных) городской думы; освобождение всех политических заключенных.
Та же метаморфоза произошла с только что (28 ноября 1905 г.) назначенным генерал-губернатором генерал-лейтенантом Д.И. Суботичем (прежний начальник края Н.Н. Тевяшов умер в Ташкенте 24 ноября 1905 г.). Стремясь остудить самые горячие головы, Суботич при вступлении в должность заявил, что он осуждает террористические и экстремистские действия, но при этом признает неотъемлемое право всякого гражданина «выражать, пропагандировать и отстаивать свои взгляды, используя способы и средства, принятые в любом цивилизованном обществе»[627].
Все случилось ровно наоборот. Страсти не улеглись. Революционеры восприняли «цирковое» заседание думы и заявление генерал-губернатора как поощрение активизации антиправительственных действий. В открытой продаже появилась газета большевика М.В. Морозова «Русский Туркестан», помещавшая откровенно подстрекательские статьи и революционные прокламации. Да и подпольная печать стала почти легальной.
В конце концов власть «очнулась» и обрела прежнюю жесткость. Генерал Суботич и его помощник (заместитель) генерал Сахаров были отправлены в отставку.
Назначенный исполнять должность генерал-губернатора Туркестанского края генерал-лейтенант Е.О. Мациевский организовал повальные аресты революционеров и разгром их организаций. «Ненадежных» без суда и следствия выдворяли из края. Начиная с сентября 1906 г. в крае был продлен режим «усиленной охраны». Пойманных уголовников и приравненных к ним врагов режима казнили и отправляли на каторгу с соблюдением минимальных юридических формальностей[628]. В промежутке между сентябрем и декабрем 1906 г. большая часть социал-демократических и эсеровских ячеек была ликвидирована. Эсеры перешли в подполье и вернулись к терроризму, унаследованному от народовольцев. На десять лет наступило замирение.
Как же в эти революционные годы вели себя так называемые туземцы? Они не участвовали в войне гяуров между собой. Однако события 1905–1906 гг. не оставили их равнодушными. Во-первых, на туркестанских мусульман большое впечатление произвело поражение России в войне с Японией. Белый царь, чьи войска разгромили армии всех среднеазиатских ханов, победили самого турецкого султана, теперь потерпел поражение от азиатов, обитающих на каких-то далеких островах. Не такой уж он непобедимый!
Во-вторых, русские стали стрелять в русских, даже в своих солдат, ранее всегда послушных своим начальникам. Значит, у них в доме нет порядка.
17 сентября 1906 г. в Туркестан был направлен генерал-адъютант К.К. Максимович для расследования революционных событий. Проанализировав ситуацию, он сообщил в Санкт-Петербург 10 декабря 1906 г., что революционное движение в крае охватило лишь часть русского населения, в то же время коренные жители сохранили «политическое спокойствие и лояльность»[629].
Несомненно, генерал-адъютант выполнил свою миссию добросовестно, но все же он был человеком приезжим, к тому же большим начальством, с которым не принято откровенничать, которому не важны детали. У местных старожилов из русских, знавших мусульман намного лучше инспектирующего из столицы, было свое мнение. «Вообще должен сказать, – докладывал 15 сентября 1906 г. ташкентский полицеймейстер, – что туземцы за последнее время стали вести себя перед администрацией не так почтительно, как было ранее, и среди них наблюдается распущенность»[630].
«Распущенность» аборигенов в революционный период имела вполне определенные, окрашенные местным колоритом формы. «Это не было классовой борьбой, – писал самый авторитетный исследователь революционных событий 1905–1906 гг. в Туркестане А.В. Пясковский, – ясно, что в Туркестане. орудовали и настоящие разбойники, и грабители уголовного типа»[631]. (Очевидно, бывают грабители неуголовного типа?)
Интересна статистика: в 1904 г. в Ферганской области было зафиксировано 74 разбойных нападений, в 1905 – 163, в 1906 – 125[632]. Разбойный разгул, таким образом, пришелся на пиковый год революции. Местный криминалитет чутко реагировал на конъюнктуру.
Среднеазиатские авторы, исповедующие «новое историческое мышление», как водится, изображают банальных уголовников борцами за народное счастье. Учебник истории Узбекистана убеждает учеников девятых классов, что туркестанским Робин Гудом в годы первой русской революции был сбежавший из тюрьмы некий Намаз: «В облике Намаза Пиримкулова мы видим предводителя дехкан, который был угрозой для колонизаторов и их союзников – местных баев, торговцев. В 1904–1907 гг. он вел борьбу в горах и на полях Самаркандской области. Свой меч мстителя он, прежде всего, направлял против крупных землевладельцев, ростовщиков и торговцев, забирал их имущество и раздавал бедным дехканам»[633].
То, что Намаз грабил богатых, а не нищих, не подлежит сомнению, но то, что он раздавал награбленное беднякам, фактами не подтверждено даже на страницах цитируемого учебника. А.В. Пясковский пишет о Намазе как о разбойнике, не отягощенном комплексом человеколюбия[634]. Кстати, Намаза убили его подельники, видимо не поделив добычу.
Бурные революционные годы, как и ранее, не способствовали сближению русских людей и местных этносов – каждое из этих сообществ выбрало свой путь и образ поведения.
* * *
В преддверии пятидесятилетнего юбилея Туркестанского генерал-губернаторства краевые власти столкнулись с беспрецедентным возмущением коренного населения. Вместо того чтобы готовить юбилейные торжества и застольные спичи, администрации пришлось вести военные действия почти по всей территории края. Точно с такими же проблемами столкнулись власти соседнего Степного генерал-губернаторства. Полгода, с середины 1916 г., в Средней Азии и Казахстане продолжалась локальная гражданская война, ставшая прелюдией большой Гражданской войны 1918–1921 гг.
Затянувшаяся Первая мировая война принесла России мало побед и значительно больше поражений, она истощила ее не очень сильную экономику и ограниченные финансовые ресурсы. К 1916 г. военные тяготы ощущались повсеместно, в том числе и в Средней Азии. Начать с того, что импорт хлопковолокна практически прекратился и страна стала целиком зависеть от собственного производства хлопка. Ради стимулирования хлопководства правительство установило фиксированные закупочные цены на хлопок-сырец на 50 процентов выше по сравнению с ценами 1913 г. При этом цены на зерно росли беспрепятственно и к 1916 г. поднялись на 400 процентов в сравнении с 1913 г. Значительная разница между ценами на хлопок и на продукты питания вынуждала мелких хлеборобов запрашивать со скупщиков хлопковолокна больше привычных расценок, зафиксированных правительством, – возникали конфликты; многие дехкане становились неоплатными должниками местных ростовщиков и в результате теряли свои земельные участки и нехитрое имущество, продаваемое за долги. Такие ходовые товары, производимые в Европейской России, как сахар, одежда, обувь и т. п., подскочили в цене на 200–400 процентов и стали предметами спекуляций.
