– Докладывайте, барон! – торопил генерал.
Генрих рассказал о встрече с партизанскими парламентёрами и об условиях, выдвинутых ими.
– Придётся принять! – вздохнул генерал.
– А фамилий своих они не назвали? – поинтересовался Миллер.
– Это уже мелочи, к делу не относящиеся, – прервал его генерал и снова обратился к Генриху и Матини. – Очень прошу вас утром завершить дело, которое вы так удачно начали.
– Герр генерал, у меня просьба, – обратился Миллер к Эверсу. – Как выяснилось, среди заложников, взятых в Пармо, есть человек, причастный к выпуску листовок. Через него мы могли бы узнать и о типографии. Я очень просил бы вас оставить этого заложника. Можно сослаться на то, что он болен, и пообещать прислать позже.
Миллер напоминал пса, у которого изо рта вырывают лакомый кусок.
– Можно попробовать, но тогда дело обмена заложниками пусть заканчивает герр Миллер. Я лично не возьму на себя такую ответственность, ибо убеждён: гарибальдийцы поступят так, как предупредили их парламентёры. Они задержат кого-либо из пленных, и задержанным может оказаться майор Штенгель. Они уже знают, что он барон, могут узнать и об его должности.
– Нет, нет, нет! – замахал руками Эверс. – Никакого риска! Отдайте им всех заложников, всех до единого! Разговоры на эту тему прекращаю. Завтра вас, барон, и вас, герр Матини, мы ждём в одиннадцать часов вместе с майором Штенгелем, графом Рамони и Функом.
На следующий день погода испортилась. Моросил мелкий осенний дождь. Серые нагромождения туч низко плыли над горами, цепляясь за кроны деревьев. В такую погоду хотелось посидеть в тёплой комнате, у камина, с хорошей книгой в руке или с бокалом старого вина. А Генрих, Матини и Мария-Луиза на рассвете уже прибыли в Пармо. Узнав, чем закончились переговоры с гарибальдийцами, графиня даже поцеловала Генриха за радостную весточку и настояла на том, чтобы в эту, теперь явно безопасную поездку взяли и её. Генрих согласился, а потом упрекал себя за мягкосердечие: графиня нервничала и всем мешала.
– Ну зачем Матини осматривает каждого заложника, да ещё сверяется со списком? – жаловалась Мария-Луиза. – Не дождавшись, гарибальдийцы могут уйти, и тогда обмен не состоится.
– Я обещал вам, что старый граф сегодня будет ужинать, а возможно, и обедать у себя в замке, – успокаивал её Гольдринг, хотя знал, что вовсе не старого графа с таким нетерпением ждёт Мария-Луиза.
Наконец заложников повели к машинам. Вид у них был растерянный и испуганный, впрочем, они покорно уселись в кузов с равнодушием людей, готовых к самому худшему.
– Послушай, Мартин, – вдруг вспомнил Генрих, когда грузовые машины и «хорх», сегодня предоставленный генералом в распоряжение парламентёров, выехали за город. – Мы ведь не предупредили заложников, куда их везём. Увидев, что нет охраны, они могут разбежаться, как только мы въедем в лес.
Матини приказал шофёру дать сигнал. Шедшие впереди грузовые машины остановились. Подбежав к ним, Матини объяснил перепуганным людям, куда и зачем их везут. Казалось, вздох облегчения вырвался из одной груди, на лицах заложников расцвели радостные улыбки, кто-то всхлипнул, кто-то крикнул «Вива!»
Машины тронулись и остановились лишь на девятом километре. Скользя по мокрой дороге, натянув шапки и кепки на уши, но радостные, возбуждённые заложники длинной цепочкой потянулись по горной тропинке. Впереди шёл Матини, показывая дорогу. Генрих замыкал шествие.
Когда миновали поворот, стало значительно труднее идти, и кое-кто из заложников начал отставать. Остановился передохнуть и Генрих. Утомлял не столько сам подъем в гору, сколько скользкая после дождя тропинка, на которой трудно было найти надёжную опору ногам. Но вот первые заложники во главе с Матини взобрались на плато, те, кто был в хвосте шеренги, ускорили шаг.
Генрих на плато поднялся последним. Когда он подошёл к скале, уже шла перекличка. Густобровый парламентёр-партизан заглядывал в список, выкрикивая фамилии. Заложники один за другим выходили вперёд и потом отходили в сторону, образуя отдельную группу. Партизан со шрамом встречал каждого из них крепким рукопожатием и широкой улыбкой.
– А где же ваши заложники? – спросил Генрих.
– А вот! – партизан со шрамом указал на большую каменную глыбу. Заглянув за неё, Генрих увидел графа, Штенгеля и Функа. Рамони, грязный, небритый, лежал на носилках. Штенгель сидел, обхватив руками колени и свесив на них голову. Он не шевельнулся, даже не заметил Генриха, только Функ сразу вскочил на ноги.
– Фон Гольдринг! – крикнул он громко, и в его маленьких глазках блеснула радость.
Штенгель тоже вскочил с места. Граф продолжал лежать неподвижно. Он, вероятно, так и не понял, что пришло освобождение.
– Все в порядке? – спросил Генрих подошедшего партизана со шрамом.
– Да, все пятьдесят четыре по списку… выходит, когда вас заставишь, и вы можете быть честными, – насмешливо ответил тот.
Генрих сделал вид, что не понял.
– Итак, мы можем забирать своих?
– Теперь можете!
Подняв носилки с графом, Генрих и Матини начали осторожно спускаться вниз. Функ забежал сбоку, стараясь помочь. Штенгель равнодушно плёлся позади. Он не совсем пришёл в себя после болезни и всего пережитого.
Когда они отошли от скалы метров на сто, позади послышался громкий свист. Он повторился раз, второй, третий, и тотчас засвистели, засмеялись, закричали уже все бывшие заложники Функа.
Только теперь Штенгель окончательно опомнился. Подбежав к Генриху, он вырвал у него из рук один конец носилок.
– Функ, становитесь вперёд, беритесь вместе с Матини, – начальническим тоном приказал он и, повернувшись к Генриху, с неожиданной теплотой в голосе сказал: – Вы вторично спасли мне жизнь, барон, и я не хочу, чтобы вы рисковали своей.
Вчетвером они быстро донесли носилки до машин и через двадцать минут были в Пармо. Здесь Функ вышел, а на его место, между графом и Штенгелем, села Мария-Луиза.
Нигде больше не задерживаясь, машина помчалась в Кастель ла Фонте.
Расплата
Письмо, посланное Генрихом мадам Тарваль, вернулось обратно с непонятной надписью «Адресат выбыл».
Два коротких слова, написанных равнодушной рукой. Они ничего не объясняют, а лишь рождают тревогу и причиняют боль. Перерезана ещё одна ниточка, связывавшая его с прошлым. У него никогда не будет фотографии Моники, о которой он просил мадам Тарваль: «Адресат выбыл»… Наверно, с такой же надписью возвращались к друзьям и письма, посланные на имя Моники, пока они не узнали о её смерти. Как это страшно!
