Читаем без скачивания Царь Федор. Трилогия - Роман Злотников

Все прибывшие, согласно старому, еще времен Грозного закону, жили там две недели, за кое время писцы и дьяки выспрашивали у них, кто какому ремеслу обучен. Затем вновь прибывших распределяли по разным землям. В принципе, никаких особых ограничений не существовало, за исключением того, что, в отличие от прежних времен, я запретил селить иноземцев селами и слободами. Все иноземцы непременно расселялись одиночными семьями, а забота об их первоначальном обустройстве возлагалась на общинные советы. Поначалу случались неприятности. Так, двадцать семей из-под Штеттина чуть ли не бунт учинили, требуя дать им возможность поселиться всем вместе. Пришлось высылать стрельцов, имать мужчин в железа и проводить расследование. Как выяснилось, воду там мутил евангелистский проповедник, имевший над всеми крестьянами почти абсолютную власть, упускать которую ему дюже не хотелось. Вот и подбил мужичков на бунт. Проповедника и еще парочку его наиболее упертых подручных, кои по его приказу даже отходили палками тех из крестьян, кто не шибко хотели бунтовать, заковали в кандалы и отправили «на уральские руды», а остальных раскидали по одной семье по деревенькам трех новых губерний. Но затем все наладилось.

А через пару лет я послал дьяков с поручением посмотреть, как обустроились переселенцы, и набрать у них грамоток к их сродственникам, кои еще оставались в Германии. Как выяснилось, практически все устроились неплохо. Все в первый же год получили избы, кои им построили общины, и принялись обживаться с немецкой основательностью. Так почитай все завели сады, чего русские крестьяне до сего не делали, а в огородах принялись выращивать те овощи, которые в этих местах пока еще особо не культивировались. Да и к выбору лошадей немцы подошли куда как более основательно, не гонясь за дешевизной и предпочитая переплатить, но заиметь добрую скотинку. Поэтому немецкую «инъекцию» в русское село я посчитал вполне удавшейся. Несмотря на всю ее малочисленность…

Дьяки привезли несколько сотен писем переселенцев, из которых при просмотре (ну не дурак же я отправлять письма, кои планировал использовать для увеличения волны переселенцев, без какой бы то ни было цензуры) было забраковано около полутора десятков. В основном тех, где переселенцы жаловались на отсутствие евангелистских и лютеранских кирх и невозможность их построить. Нет, официальноя ничего такого не запрещал, но… попробуй-ка построить кирху, ежели людей протестантского вероисповедания на сорок (а то и на сто сорок) верст окрест — одна твоя семья. То-то. А так все должно было получиться славно. Обязанности батюшек обучать детишек — никто не отменял, за сим общине велено было приглядывать строго, соседи все православные, говорят только по-русски — и куды бедному крестьянину остается податься? К тому же ничего необычного в этом нет. Все вполне в духе их же немецких традиций. Куда, например, подевались довольно многочисленные полабские славяне или те же балты-пруссы? Да ассимилировались напрочь. И к девятнадцатому веку слова «пруссак» и «прусский» уже являлись полным олицетворениям эдакого настоящего, истинно немецкогодуха. Ну если они, конечно, не применялись по отношению к тараканам…

Так вот, остальные письма, в коих переселенцы вовсю похвалялись, как оне в русской земле обустроились, были пересланы в их земли. Каковую обязанность я возложил на купцов, повелев им непременно доставить письма лично в руки адресатам и запретив передавать с оказией. Но пока шибкого возрастания потока переселенцев это не принесло. Может, купцы еще пока с поручением не справились, а может, просто народец еще не так подперло.

— Государь!

Я оторвался от записей и поднял голову.

— Николай? Заходи.

Дверь распахнулась, и в горницу, пригибаясь, вошел окольничий Николай Качумасов. Он был из третьего выпуска царевой школы и в последние годы сумел стать ближним помощником Афанасия Власьева. Впрочем, в Посольском приказе людей из царевой школы было немало. Сказывался великолепный уровень образования и отличное знание языков… После смерти Афанасия Посольский приказ я поручил именно ему. Вид у Николая был благодушный, так что, как видно, вести, что привели его из Москвы сюда, в Одинцовскую вотчину, были не страшными.

— Ну, чем порадуешь?

— Государь, Густав Адольф, король свейский, погиб.

— О как! — Я удивленно покачал головой. Густав Адольф был моложе меня на пять лет. Еще и поэтому я так не хотел подписывать то самое «сердечное согласие», а ну как помру раньше, и, пока мой наследник будет в дела входить, шведы и ударят. — Как это случилось?

— Да в битве с цесарцами. Под Лютценом. Свеи там с Валленштейном сцепились. Ну и вот…

— С Валленштейном? — Я наморщил лоб.

У меня были заведены «особливые списки», то есть досье на всех главных европейских полководцев, да и вообще на всех, кто сколь-нибудь что-то значил при дворах всех европейских королей, а тако же персидского шаха и султана османов. И пополнение сих было едва ли не самой важной задачей моих агентов при европейских дворах. Таковых уже насчитывалось двенадцать. Кроме всех тех, что сидели там со времени первых посольств, добавились еще посольства в Данию и Испанию, а дьяк Висковатый прочно осел при султанском диване. Ну и в Китай я снова отправил посольство, однако малое, всего из десятка человек. Да и остальные агенты уже пребывали в своих странах не в одиночестве. У каждого было еще человека по три-четыре, один из коих числился по Митрофанову ведомству, а остальные были по большей части из школьных отроков… Так вот, в сих «особливых списках» Альбрехт Валленштейн значился как опальный.

— А он-то там откуда объявился?

Качумасов пожал плечами.

— Да объявился вот, государь. Видать, цесарь римский Фердинанд II вновь его на службу позвал. Да и то, с тех пор как свеи Тилли убили, у цесарцев-то и воевод знатных, окромя Валленштейна, нетути.

Я кивнул. Все так… А потом встал и прошелся по горнице, задумчиво покачивая головой. Значит, «сердечное согласие» можно считать аннулированным… Я бросил задумчивый взгляд в окно. Новобранцы старательно месили грязь на плацу, а вдалеке ротные и батальонные шеренги ветеранов мерно перемещались в разных направлениях, тренируясь держать и не разрывать строй и разворачиваться, не теряя его, не на ровной площадке плаца, а на тактическом поле, изрытом полузасыпанными окопами, апрошами и кое-где перегороженном остатками рогаток и частоколов. Да… ох как руки чешутся! Армия-то вот она, готовая. И обязательств почитай никаких… Более того, Фердинанд II чего мне только не обещает уже, умоляя как раз по шведам врезать. Уж больно они его прижали. Да, кстати…

— Так свеи, стало быть, проиграли?

Окольничий мотнул головой.

— Нет, государь, выиграли!

Я снова удивленно качнул головой.

— А Густав Адольф-то когда погиб? Во время битвы или уже после?

— Да по докладу выходит, что во время, государь, — доложил Качумасов.

— И все одно выиграли?

Качумасов кивнул. А я задумался. Нет, пожалуй, сейчас на шведов лезть не стоит. Армия у них еще о-го-го… Да и французы благоволят им. И активно помогают субсидиями. Ришелье им за прошедшие годы уже не один миллион отправил. Так что если сунемся — война долгой будет. Да и смысла в ней покамест никакого… Вряд ли Оксеншерна [91]рискнет сейчас пошлины да сборы поднимать. Наоборот, можно будет у него под сие дело еще какие послабления вытребовать. Например, разрешение основать на том острове, где был Кронштадт построен, — город и верфи. Там, где в мое время Питер-то был, строить — глупость. Эвон его как все триста лет заливало, да и иной необходимости, что заставила Петра прямо-таки вырвать столицу со старого места и перенести в совершенно новый город, у меня не было. «Европеизация» Руси шла вполне удовлетворявшими меня темпами, причем с сохранением необходимой доли национальной самобытности. Так что в устье Невы строить ничего более не будем, а вот на острове, да и не очень большом — вполне можно. И военный порт там же заложим… Эдак нам и Рига-то не шибко нужна будет… Хотя нет, все одно нужна. Уж больно удобный маршрут для торговли по Западной Двине получается. Впрочем, он и сейчас нам доступен. Вот и подождем, пока шведы не начнут пошлины задирать да сызнова свою монополию вводить, а пока кого бы повоевать-то?.. Я усмехнулся. Вот ведь как меня корячит! Сделал себе армию, и уже руки чешутся кого-нибудь повоевать. Прям как у американцев… Да успокойся, болезный! Сам же мечтал ни в какие войны не ввязываться — целую теорию развел. А теперь туда же…

— Ну ладно, — произнес я, разворачиваясь к Качумасову, — значит, будем ждать послов от Оксеншерны. Посмотрим, что он нам предложит…