Читаем без скачивания Фаворит - Валентин Пикуль

— Слухи вздорные, — сказала она, — притчею во языцех сделались, будто покойный супруг мой из гроба восстал. На каждый роток не накинешь платок, а полиция с ног сбилась, смутьянов из кабаков выволакивая. Москва уже неспокойна… Послы иноземные молчат и ничего не спрашивают, но по их улыбочкам вижу, как они смутам нашим возрадовались. Здесь два мнения возникло: «маркиз де Пугачев» может поспешить на заводы сибирские, чтобы усилить общество свое работными людьми, или тронется вверх по Волге… Манифестом пора народ образумить!

При писании манифеста решили сослаться на Лжедмитрия, сравнивая его с Пугачевым, но воспротивился князь Григорий Орлов:

— Как можно расстригу с Емелькой равнять? Тогда все государство в смятении было…

Впервые за последние годы пятеро братьев Орловых собрались вместе. Мрачной злобой пресыщен был Алехан.

— Катьку-то профукал! — набросился он на брата.

— Отстань! Мы еще всех при дворе перещелкаем…

Большая часть имении Орловых, дарственных от Екатерины, располагалась на Волге, и братья были озабочены — застрянет ли Пугачев под Оренбургом или решится идти на Казань? Иван Орлов, как хороший счетовод, за ужином подсчитал, что президент Академии наук и генерал-фельдцейхмейстер (Володька с Гришкою) наели и напили за один только присест на сорок рублей сразу.

— Перестаньте жрать! — осатанел он. — Не таковы сейчас дела, чтобы деньгами сорить. Того и гляди, приберут мужики именьишки наши — тогда в кулаки-то еще насвистимся.

На все время «пугачевщины» братья дали клятву, что, играя в карты, не станут делать ставки более ста рублей.

— Отныне в один роббер играть помалу. Коли увидишь, что карта пошла дурная, — бросай игру ко всем псам…

За выпивкой они говорили, что Кара надо бы повесить.

— Без Суворова тут не обойтись! Да вот закавыка — Румянцев не отдаст его, этот мозглявый чудак больно всем нужен стал…

Гришка Орлов иногда начинал пороть явную чепуху, и Алехан Орлов-Чесменский, подозрительный, спрашивал братьев:

— Что это с ним? Никак, заговаривается?

— Да нет, придуривается, — отвечали ему.

Время таково, что и спятить можно…

Екатерина встретила Дидро очаровывающей улыбкой:

— Волшебный миг настал — я вижу вас у себя! Не слишком ли досадила вам жесткая невская вода? Садитесь и потолкуем…

Пренебрегая придворным обычаем — иметь цветное платье, гость явился в том самом черном костюме, в каком дома хаживал в чулан за бутылкой вина или куском окорока. И политически Дидро тоже обставил себя неважно: он жил у Нарышкина (сторонника «орловщины», врага Панина), охотно общался с княгиней Дашковой, всегда неприятной для императрицы, но Екатерина отнесла все эти промахи за счет наивности ученого.

— Так расскажите, что обо мне болтают в Париже?

— Говорят о душе Брута в облике Клеопатры.

Екатерина ответила, что сейчас у нее нет Антония.

— Правда, я взяла на воспитание молодого человека, Васильчикова, но, поверьте, я отношусь к нему, скорее, по-матерински. Меня уже давно волнует вопрос о совершенствовании нравов! В этом особенно молодые люди нуждаются…

Через свое посольство Дидро уже известился о делах Пугачева, но в доме повешенного не принято говорить о веревке. Дидро заранее решил избегать всяких бесед и о внешней политике, но тут Екатерина сама стала жаловаться, что Франция ее плохо знает, что в Париже решили, будто она ненавидит французов.

— Нелепость! — возражала Екатерина. — Версаль много вредил нам, о чем вы и сами извещены достаточно, но вины Шуазеля или Вержена я не стану перекладывать на головы всех французов.

Дидро был вечным сторонником вечного мира.

— Неужели вам не надоело еще воевать? — спросил он.

— Надоело! — отвечала Екатерина со вздохом и далее заговорила о новом, лучшем издании Энциклопедии. — Я хотела бы видеть в ней побольше статей о России, и надобно исправить все ошибки, особенно о Сибири, о которой Европа привыкла болтать одни ужасы… Вы не смейтесь, но мы, русские, еще не потеряли надежды встретить где-либо живого мамонта, а библейские кедры Ливана — сущая безделица по сравнению с кедрами сибирскими!

Перебирая российских знаменитостей, Дидро не оставил своим вниманием и Леонарда Эйлера. Екатерина сказала, что после пожара она велела построить Эйлеру новый дом, что операция по снятию у него катаракты прошла успешно, что ученый овдовел и, будучи в преклонных летах, все же решил свататься к сестре покойной жены.

— Он по-прежнему занят изучением света и Луны, Петербург уже заимел первый хронометр. Я в этом плохо смыслю, — сказала Екатерина, — но моряки утверждают, что Эйлер много помогает им в освоении навигации и астрономии, а флот наш, слава богу, от берегов оторвался — перед нами пролегли океаны!

Дидро выразил недоумение по поводу того, что абстрактное мышление гениального математика вдруг нашло практическое применение для нужд России, на что Екатерина ответила ему:

— А знаете ли вы, что наш великий Эйлер служит на русском флоте?.. Да, да! Он уже давно в чине лейтенанта флота.

— Но почему же он тогда не адмирал?

— Эйлер — офицер береговой службы…

Екатерина считала себя принадлежащей к литературному цеху и потому заговорила о критике: она была яркой сторонницей мнения, что положительные результаты в совершенствовании общества возможны лишь в том случае, если искусство станет показывать положительные примеры. Дидро — на примере Вольтера! — доказывал, что, описывая отрицательные явления, художник достигает более значительных результатов, нежели в создании характеров положительных. Как выяснилось, Дидро критику вообще презирал. «Против меня, — говорил он, — как литератора и человека, написана уже тысяча критик, но, куда они все девались, никому не известно, а писатель и человек занимает по-прежнему то высокое место, какое ему и предназначено»… Невиданно экспансивный, Дени Дидро рассуждал слишком пылко и в доказательство своей правоты, бурно жестикулируя, больно хлопал Екатерину по колену.

— Ах, простите, мадам! — говорил он при этом.

— Не беда, — отвечала Екатерина. — Если вам так удобнее выражать свои мысли, то можете лупить меня без пощады… Наверное, я, великая грешница, только того и стою!

Она писала мадам Жоффрен: Дидро — человек гениальный, но «после каждой беседы с ним у меня все бедра смятые и черные от синяков, уж я поставила стол между нами…» Она все прощала Дидро, ибо он не посол Версаля, а полномочный и чрезвычайный посланник Великой Энциклопедической Республики!

При дворе создалось напряжение, какого давно не бывало, и граф Никита Панин, видя страхи, одолевавшие императрицу, втайне радовался: чем сильнее делался Пугачев, тем больше укреплялось его положение при дворе. Сейчас он явно искал опоры в «малом» дворе, отдаляя его от «большого». К осколкам стекол, попавших в тарелку с сосисками, Екатерина отнеслась теперь серьезнее, подозревая в этом чью-то провокацию, рассчитанную на окончательный разрыв Павла с матерью. Между тем граф Никита Иванович внушал ей, что Орловых следует окончательно задвинуть в угол, а расправу над восставшим народом вверить полководческому опыту его брата. Но императрица не была расположена давать ходу Петру Панину, чтобы не усиливалось влияние Никиты Панина, — она ответила:

— Если угроза от «маркиза» столь уж велика, так я сама выступлю в поход, приняв главное командование над армией.

Екатерина вскоре призвала генерал-аншефа Александра Ильича Бибикова, напомнив, что промедление становится опасно:

— Злодеи под Оренбургом застряли, голодом его в осаде изнуряя, но отряды мужиков всюду шастают… Тебе и поручаю расправиться с «маркизом де Пугачевым»!

Утром Бибиков еще додремывал сны, когда в передней его дома на Гороховой улице началась возня, послышались голоса:

— Не пущай… кто его знает-то! Пошел, пошел…

— Да пустите меня до аншефа! Не от безделья ж я!

Накинув халат, Бибиков вышел из опочивальни на антресольки. Под ним, в обширном вестибюле, адъютанты удерживали офицера, рвавшегося из рук, и Александр Ильич сверху повелел:

— Не держите его! Пусть подымется… — Вблизи он рассмотрел прапорщика-преображенца и по скудности мундира его, по жалкой амуниции догадался, что этому бедолаге не до жиру, быть бы живу. — Чего надобно от меня? — спросил генерал-аншеф.

Прапорщик назвался Гаврилою Державиным:

— Прослышал я, что монархия указала вам в края волжские ехать, а сам я из тех же краев и нравы тамошни мне знакомы. До тридцати лет дожил, лишь недавно в первый чин вышел… Избавьте меня от ложности положения горестного, доставьте случай при высокой особе вашей отличиться усердием служебным.

Бибиков просморкался в надушенный фуляр: