— Ты считал?
— И считать не надо.
— А сколько в русских деревнях?
— У нас — от алкоголизма. А у вас все упирается в близкородственные связи — сродники женились на сродниках.
— Ну, как у аристократов.
— Дегенерация в обоих кланах. Спартанцы и Тацит правы — даунам не место на земле.
— Гитлер тоже так считал.
— Ну и что с того! Если даже сломанные часы два раза в день показывают правильное время, то и устами психа — как и младенца — иногда глаголет истина.
— Хорошо хоть признаешь Гитлера бесноватым.
— Но разве он единственный в своем отрицании евреев? А его великие соотечественники? Кант считал, что евреи подлежат эвтаназии, Вагнер предсказывал, что они будут уничтожены. А наши? За версту не переносили вашего брата.
— За исключением Лескова.
— Один в поле не воин. Не говоря о Достоевском, даже деликатнейший Антон Павлович считал, что всегда надо помнить про жида, что он жид. Вот я и помню, что ты жид, хоть и люблю тебя, как Чехов Левитана. Нестыдная тусовочка, согласись?
— Все равно, великих евреев — от библейских пророков до нобелевских лауреатов — в разы больше, чем великих антисемитов, и вы это знаете, а потому стараетесь взять если не умением, так числом. Конечно, досадно читать подобные высказывания, но это должно быть все-таки стыдно вам, а не нам.
Это я так — себе в утешение.
Недавно я прочел маленький шедевр ирландского писателя Джона Бойна «Мальчик в полосатой пижаме» — роман вышел миллионным тиражом на тридцати языках, во многих странах стал бестселлером, но все равно больше известен по многократно премированному фильму Марка Хермана. Лично мне моральная концепция показалась сомнительной: почему я должен сострадать коменданту концлагеря из-за того, что его сын, которого безумно жаль, по недоразумению попадает в газовую камеру, а комендант, когда до него все доходит, сходит с ума?
Да и в самой газовой камере — сцена жуткая! — среди голых евреев с бритыми головами как-то особенно жалко вихрастого блондинистого арийского мальчика: его-то за что? Что-то там не так, хотя прием — класс, а литература — вся прием. Или прав Шекспир: «Средь собственного горя мне краем сердца жалко и тебя»? Но не до такой же степени, чтобы сочувствовать коменданту лагеря смерти, а гойского мальчика жалеть больше, чем идишного! Или это такая притча: весь мир — потенциальные евреи? Как говорит один мой приятель, каждый человек — еврей, пока не докажет обратное. Не знаю, не знаю…
Конечно, всяко бывает. Тут одна мне говорит: «Я — антисемитка, и специально вышла замуж за еврея, чтобы он был под боком в качестве козла отпущения». Шутка, конечно. На самом деле водой не разольешь, а сейчас, когда у него рак обнаружили, не отходит от его постели: жена-сиделка.
Стас считает свой антисемитизм высшей пробы, а для меня любой антисемитизм низкопробен: разница — в аргументации. На мещанском или на интеллектуальном уровне. Последний — крик моды во всем мире. О чем говорить, когда в наш крученый век еврей может быть антисемитом почище гоя? Примеров — тьма.
Я бы мог тоже примкнуть, примазаться, аргументов мне не занимать, но терпеть не могу толпы, особенно в самом себе, брезглив, да и зачем предавать себя? Ни разу не был в синагоге, не надевал кипы, не знаю иврита, не бывал в Израиле, хоть объездил полсвета, но omnia mea mecum porto. Ну да, свое еврейство ношу с собой. Я это знаю — и Стас это знает. Для него я — супереврей. К какому-нибудь ортодоксальному еврею он отменно равнодушен, а я ему покоя не даю. Я — его единственный еврей и одновременно объект его всепоглощающей страсти, о которой никто в мире, кроме меня, не знает, да никто бы мне и не поверил. Знал только наш общий друг Довлатов, но он, будучи полукровкой, воспринимал антисемитизм Стаса спокойно, считая частью его общей говнистости. Сказано гениально, но Стас в эту формулу все-таки не укладывается.
Что же касается упомянутого говна, то в статье именно под таким шокирующим названием (как я понимаю, тайно автобиографической), ссылаясь на своего любимого Фрейда, Стас рассказывал об огромном значении в жизни ребенка как дефекации, так и собственных фекалий, видя в этом символ его творческой деятельности, сравнивал — через бессознательное — обычай «медвежатников» оставлять у взломанного сейфа кучу испражнений и приводил разные этимологические примеры типа золотарей-говночистов и проч. Испражнение ребенка при взрослых — знак его доверия, а став взрослым, человек предпочитает делать это в одиночестве. Посему публичный антисемитизм — это инфантилизм и психоз: как не принято срать на людях, а тем более в людных местах, так и антисемитизм следует таить в себе, а не кричать о нем на всех углах. Этого правила Стас и придерживается, будучи тайным копрофилом-антисемитом, но после этой камуфляжной статьи ходит в жидолюбах. Он не настолько известен, как, скажем, Жан-Люк Годар, который разбрасывает свое антисемитское говно по всему свету. Вынужден таиться. Довлатов прав: до чего надо довести антисемита, чтобы он притворялся филосемитом! На людях. Единственное исключение из этого правила — я. Он доверяет мне, как упомянутый ребенок, справляя при мне свою нужду, а потом демонстрирует плод своих усилий. В свете его теории я и не воспринимаю его антисемитизм иначе, как говно, но его самого, наперекор покойному Довлатову, говном все-таки не считаю. У Сережи были свои с ним счеты, и он даже порывался разбить Стасу морду в кровь за то, что тот грязно приставал к его жене, мы его тогда на радио с трудом втроем удержали, иначе рыхловатому моему другу-недругу с варикозными венами на вздутых ногах было бы ох как хреново, а то и вовсе пипец, и я лишился бы собеседника, чего очень бы не хотелось.
Почему Стас выбрал меня в напарники и исповедники? Чтобы По-настоящему раскрыться, антисемиту нужен именно еврей с его чувствительностью, мгновенной реакцией и последующей терпимостью, когда отпсихует. Это и есть я. У меня оставалась единственная возможность ему отомстить — трахнуть его дебелую, как у Кустодиева, дочку. Но была бы это месть, когда Тата мне по-любому мила и желанна, да и она, догадываясь о моих обоих поползновениях, не прочь, похоже, послужить враз орудием мести и извлечь из нее какое ни есть удовольствие? Но еще не известно, как Стас отнесся бы к нашему соитию, если бы оно наконец состоялось. А если ему по барабану? Или, наоборот, он получит лишний козырь в борьбе со мной, и я подтвержу своим непотребством немецкую точку зрения, что евреи совращали ариек? Хотя еще вопрос — кто там кого если не совращал, то соблазнял.
Кто спорит, у нас, евреев, слабость к арийскому, нордическому, славянскому типу определенно имеется. Может, на неосознанном генетическом уровне — чтобы оздоровить нашу древнюю кровь и избежать вырождения? Однако и в нас есть, видимо, какой-то привлек-манок-амок для ариечек — тире — славяночек (не только сексуальный, но и сексуальный тоже), либо им свои арийцы осточертели, коли они кайфуют, спариваясь с нами, разве нет? Не зря же немцы приняли эти чертовы нюрнбергские законы? Чтобы сохранить в чистоте арийскую кровь? Или из комплекса неполноценности? Как когда-то суды Линча в нашей теперь среде обитания над неграми, уличенными в связи с белыми женщинами, а обвинение в изнасиловании не более чем эвфемизм, да? Ладно, не знаю, как негры, но мы, евреи, ни разу не попадались на насилии. Между прочим, Бродский называл свою ледяную красавицу «белой женщиной», а себя чувствовал негром, то есть евреем. Замнем для ясности.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
