2. Опробованная в 1848 г. система со всего одним законодательным органом не оправдала себя.
Поэтому законодатели 1875 г. создали верхнюю палату, образцом для которой послужили частично британские пэры, частично американский сенат. Французский сенат состоял из 300 человек. Первоначально 75 из них избирались пожизненно, и, когда один из них умирал, преемника ему избирали сами пожизненные сенаторы. Но после 1884 г. все сенаторы стали выборными[302]. Остальных сенаторов с самого начала избирали на девять лет, и через каждые три года треть из них уходила в отставку. Сенаторов избирал не сам народ непосредственно, а совет, состоявший из выборщиков, которых избирали местные советы многочисленных коммун, входивших в данный департамент[303]. Каждый департамент обычного размера представляли два сенатора, более крупные департаменты имели больше сенаторов. Париж (департамент Сена) представляли десять членов сената. Вскоре сенат приобрел достоинство и влияние. Среди его членов были не только видные политики, но и выдающиеся литераторы и ученые. В общем и целом он был отличнейшим стабилизатором для французской политики: он не был подвержен внезапным переменам и порывам, как нижняя палата, он работал гораздо более спокойно и не так шумно. Однако сенат никогда не становился господствующей половиной законодательной власти. Министры не несли ответственность перед ним и редко уходили в отставку из-за того, что сенаторы проголосовали против них. Если он вел долгую борьбу с депутатами, то был практически обречен сдаться. Тем не менее влияние сената в целом было благотворным. Его сила явно была направлена на улучшение управления республикой.
3. Палата депутатов состояла из 597 человек (позже из 610). Их выбирали от округов (arrondissements)[304] голосованием всех взрослых граждан-мужчин и переизбирали каждые четыре года. Президент республики мог распустить эту палату и назначить досрочные выборы всего состава ее депутатов, но только после того, как добился бы согласия сената. Палата депутатов, разумеется, была главной движущей силой системы управления Францией. Она имела право вносить законопроекты, и кабинет министров, против которого она проголосовала, был обязан немедленно подать в отставку. Согласно закону ее члены (разумеется, вместе с сенаторами) должны были ежегодно собираться на сессию в январе и заседать минимум пять месяцев. Президент мог при желании прервать ее работу, но только на один месяц. А если он считал необходимым объявить осадное (то есть военное) положение, обе палаты должны были почти немедленно собраться на заседание, чтобы предотвратить возможный государственный переворот.
Таким образом, законы 1875 г. создали ситуацию, когда фактически самой влиятельной политической силой во Франции была палата депутатов. Один компетентный автор мудро написал: «То, что исполнительная и законодательная власти отделены одна от другой, только видимость. Фактически всю власть имеют палаты, в особенности палата депутатов, которая самым непосредственным образом представляет страну»[305]. И поэтому можно сказать, что Франция с того времени стала чисто парламентским государством. После этого детали ее государственной системы менялись, но неизменным оставался демократический дух этой системы, который она восприняла от британской палаты общин.
Конституционное собрание прервало свою работу 31 декабря 1875 г. Выборы в новый сенат и новую палату депутатов прошли в начале 1876 г. Благодаря более сложной процедуре голосования и назначению пожизненных сенаторов монархисты получили в сенате лишь незначительное большинство. Но все старания их министров не смогли помешать новому появлению республиканского большинства в нижней палате (оно составляло примерно 200 человек). Мак-Магон был вынужден смириться и, отвечая на требования народа, назначить новый кабинет министров из республиканцев.
Однако монархисты вовсе не были готовы выйти из игры. Клерикалы, которые окончательно потеряли надежду на французскую интервенцию в Рим для восстановления папского государства, теперь использовали все свое влияние в пользу монархистов.
Новые министры-республиканцы предложили проекты нескольких законов, которые ослабили бы контроль церкви над образованием. Клерикалы нанесли ответный удар – направили Мак-Магону торжественную петицию, в которой просили его поддержать папу против правительства Италии. Вслед за этим палата депутатов приняла постановление, осуждавшее агитацию, проводимую клерикалами. При его обсуждении Гамбетта произнес фразу, которая потом стала знаменитой и долго цитировалась во время каждого нового конфликта между французскими либералами и французскими священниками: «Клерикализм – вот наш враг!» Это решение привело к развязке. Монархисты были крайне встревожены. Они потеряли палату депутатов, а приближавшиеся муниципальные выборы могли нанести удар по их слабой власти над сенатом. Но президент по-прежнему был с ними, и они, используя свою власть над Мак-Магоном, убедили его сделать то, что позже стали называть «парламентским переворотом» 16 мая 1877 г.
Премьер-министром тогда был республиканец Жюль Симон. Лично он и Мак-Магон высоко ценили один другого. Утверждают, что однажды президент сказал Симону: «Как жаль, что вы настаиваете на том, чтобы управлять вместе с палатой. Если бы вы только согласились управлять без нее, дела пошли бы лучше, и я держал бы вас министром ровно столько времени, сколько сам бы оставался президентом». – «Я республиканец, – ответил Симон. – Я управляю вместе с парламентом и вместе с моей партией. Иначе я не был бы здесь». – «Я знаю это, – сказал маршал. – Очень жаль!» Однако теперь казалось, что все надежды монархистов рухнули, и папский нунций (то есть посол) сообщил президенту, что Ватикан разорвет дипломатические отношения с Францией, если в ней не сменится кабинет министров. И Мак-Магон перешел к решительным действиям. В знаменитый день 16 мая он прогнал Симона с должности и начал процедуру возвращения на этот пост герцога де Брольи, любимца монархистов и клерикалов. Разумеется, он сознательно вызвал этим недоверие к себе у большинства депутатов.
Теперь у Мак-Магона оставалась лишь одна возможность – обратиться к избирателям, если, конечно, он не был готов захватить власть силами армии. А он не был вполне уверен, что его позиции достаточно прочны для военного переворота. Однако он испробовал почти все, кроме применения грубой военной силы. Палата была распущена и выборы отложены на самый долгий возможный срок, чтобы можно было использовать все возможные уловки для привлечения голосов роялистов. По словам писателя и публициста Эдмона Абу, «вершиной мастерства кабинета Брольи было то, что этот кабинет за пять месяцев сосредоточил в своих руках всю ту деспотическую власть, которую имперский режим осуществлял восемнадцать лет».
Мак-Магон и Брольи совместно ставили везде на должности новых гражданских чиновников, чтобы иметь послушных помощников[306]. Они под любыми возможными предлогами подвергали преследованиям республиканские газеты, приостанавливали работу тех муниципальных советов, где большинство составляли республиканцы, и (подражая, на свою беду, Второй империи) представляли избирателям «официальных кандидатов». В своем официальном обращении к французам Мак-Магон заявил: «Мое правительство укажет вам среди кандидатов тех единственных, кто сможет пользоваться моим именем». В другом своем манифесте он провозгласил: «Это борьба между порядком и беспорядком, и вы проголосуете за тех кандидатов, которых рекомендую я».
Это было высказывание вполне в духе Карла Х или Наполеона III. Духовенство объединилось вокруг официальных кандидатов и поддерживало их с таким же пылом, с каким когда-то Петр Отшельник призывал к Крестовому походу. Республиканцев осуждали и обвиняли в каждом кружке набожных французов. Так католическая церковь Франции снова, к своему большому горю, сделала ставку на чисто политическую борьбу и политическую партию, рискуя пострадать от неизбежных последствий поражения, если эта борьба будет проиграна.
Республиканцы перед лицом общей опасности забыли о своих разногласиях и сплотили свои ряды. Теперь они хвалились тем, что именно они – настоящие консерваторы, что это они защищают права суверенного французского народа от реакционных замыслов президента и клерикалов. Гамбетта произнес свое знаменитое предупреждение Мак-Магону: «Когда страна заговорит, он должен будет покориться или уйти!» Несмотря на полные бешенства манифесты роялистов, громогласные угрозы церкви и даже на прямое принуждение со стороны официальных властей, ответ народа был недвусмысленным: 318 республиканцев были возвращены и дали своей партии прочный контроль над нижней палатой. Мак-Магон увидел, что дальнейшее сопротивление бесполезно, снял с должности де Брольи и ввел в кабинет министров-республиканцев. Новая палата сразу же отменила выборы более чем пятидесяти своих членов на том основании, что те были избраны при помощи незаконного давления со стороны министров или духовенства. Так роялисты[307] лишились своего последнего шанса. Через десять лет, во время «дела Буланже», для них мелькнул слабый луч надежды, но больше им никогда не удалось держать в своих руках правительство Франции.
