оказывается неосознанным эпигоном, кто-то ориентируется на местности, пытаясь угадать траекторию, выводящую к новизне, и наконец нападает на нужную ноту. Илья Дик как раз из числа последних.
Удивляет двойное дно лучших его стихотворений, причем второе дно как бы зеркально: оттолкнувшись от возможных интертекстов, мы возвращаемся к первой, будто бы поверхностной интерпретации, которая на поверку больше говорит нашему сердцу. Скажем, разворачивание фантастического мира из бытовой детали в стихотворении «Вафли», отсылающее то ли к «Джуманджи», то ли к компьютерной игре, то ли к сказке братьев Гримм о горшочке с кашей, прочитывается гораздо полнее и благодарнее через призму воспоминания о стихийном детском фантазировании – индивидуальном у каждого читателя, но все же имеющем много общих черт у всех.
Титульные зайцы могут вызвать бог весть какие ассоциации – как мы знаем, «философия зайца» не пустая насмешка, а тема для серьезной конференции, – но как ласковое обращение (например, к тем же детям) работают куда лучше. Обращение к многочисленным поэтическим приемам выдает мастерство – но и восторг оттого, что «это работает». От простой перестановки ударения («Вскрытие замков»), как от копеечной свечи, загорается сюрреалистическая работа; из желания сочинить скороговорку рождается упоение задачей:
Если решила шить – можешь вышить мышейВышить и вшей на плешивых боках мышейМожно вышить и вшей, сидящих на шее мышейМожно вышить немало смешных вещей;Можно вышить пустую тарелку щейИли семечки в семь этажейНу, а если не хочешь – тогда не шей.
Есть разные термины для позиции, в которой оказался Илья Дик и многие другие авторы: позиции, когда вещи делаются одновременно с серьезным и несерьезным лицом. Постирония, метамодернизм – наименование не так уж важно: важно принципиальное понимание, что игра – это серьезное дело и что от этого она не перестает быть увлекательной, дурашливой, разнузданной игрой:
у томы ромб сорвался с головыу ромы оторвался тромб,увы.
Благодаря такому пониманию, сочетанию литературной умудренности с искренним заявлением своего приоритета на каждое новое открытие этим стихам доступен большой спектр эмоциональных регистров. В том числе нежность («Музыка, когда ты отец» и лучшее стихотворение книги – «Это так»), превосходящая постиронию, прорастающая по ту ее сторону.
Мое мнение об этой книге совпадает с последним словом ее последнего стихотворения[73].
Как стать радиотелескопом
Евгений Стрелков. Сигналы: Стихи 2019–2020. Нижний Новгород: Дирижабль, 2021
В предыдущей книге Евгения Стрелкова «Лоции» есть важный для меня цикл «Троицкий», посвященный известному нижегородскому ученому-радиоастроному. В детстве я завороженно пересматривал фильм Павла Клушанцева «Луна», где показана и работа Троицкого – в том числе создание «искусственной Луны», черного диска. Радиоволны, отраженные от его поверхности, сравнивались с радиоволнами, отраженными от настоящей Луны. Радиоастрономия может использоваться и для поиска сигналов внеземных цивилизаций – и об этом в цикле «Троицкий» поют пирующие астрономы: «Мы возьмем сито помельче / – ажурное сито из оцинкованной жести. / Мы возьмем пыль погуще / – звездную пыль из волос Кассиопеи. / Мы просеем густую пыль в мелком ажурном сите. / Мы найдем зерно инопланетного разума!»
Реприза этих стихов есть и в новой книге:
Здесь искали инопланетный разумв окрестностях Тау-Кита,Ориона и Кассиопеи.Здесь я, понемногу косеяот водки, запивая ее душистой стерляжьей ухойСидел рядом с радиоастрономамиПо-над родной рекой.Прислушивался: те сыпали шифрами, цифрами,Уверяя, что вот этот всплеск,он аномален, он – весть!
Сейчас плохое время для приема сигналов. В марте 2020 года прекратил работу проект SETI@home, в котором компьютеры сотен тысяч энтузиастов, образуя подобие коллективного искусственного разума, анализировали уловленные радиотелескопами сигналы. А в декабре рухнула антенна телескопа в Аресибо, грандиозного и символического прибора, напоминающего пустую тарелку: в нее так и не положили пищи богов. То же случилось с полигоном радиоастрономов над Волгой: «И где он, и где полигон? / Атлантида, навсегда нырнувшая в Волгу-Лету. / Как брошенное гнездо / ржавеет пустая ажурная чаша. / А вдруг прямо сейчас депеша / из окрестности Тау-Кита? / А тут – пустота».
Несмотря на это, название новой книги Стрелкова кажется мне жестом надежды.
Все сигналы, которые может уловить телескоп, – из прошлого. Для Стрелкова исключительно важно сохранение памяти – поэтической памяти – о науке прошлого и связывание ее с наукой настоящего. Неудивительно поэтому, что эту книгу открывают стихи о русском агрономе-пионере Андрее Болотове (ему будет посвящено здесь еще несколько текстов).
Ты наклонился – пред тобойплод яблони земнойа над тобой плоды плеяд созревшихзвездный урожай, Его свершенье.Небесный сад как головокруженье,как лейка над родимым садомИ электрическим разрядомСтекает звездный токИ тот ростокТрепещущий,Ты сам…
Разностопный стих, сегодня чаще ассоциируемый с раешником, Стрелкову удается вернуть к торжественности, привив к нему пафос XVIII века – в том его изводе, который в современной поэзии, о XVIII столетии вспоминающей редко, ни у кого, кроме Стрелкова, не встречается. Речь идет о рационализме, о благодарной уверенности в неслучайности и вымеренности всего в мире. Это ощущение можно уловить, например, в стихотворении «Мысль», которое следует за идеей Алексея Хомякова о человеческом разуме, устроенном в согласии со «всесущим разумом». К Хомякову в этой книге восходит несколько стихотворений-стилизаций. Впрочем, чуткий мозг, работающий со знаковыми системами, может счесть сигналами не только старые стихотворения, но и все что угодно: фотохронику солнечного затмения 1887 года, погодные предзнаменования, полет птиц, амплитуду колебаний крыл насекомых. Собственно, амплитуда – важное для нас слово. Полюса-ориентиры, к которым тяготеет – по крайней мере, в этой книге – поэзия Стрелкова, заданы, с одной стороны, ломоносовской традицией научных стихов, с другой – дерзкой «естественной мыслью» Хлебникова и Заболоцкого.
Окрестный воздух был жуком.И мухой дрозофилой – времяИ перекручена жгутомМолекула растила семя.
Пейзаж, рисуемый назывными или нераспространенными предложениями, в этой книге временами напоминает инвентарь, которому проводится смотр; взгляд в сторону – инструменты оживают, как щипцы для орехов в стихотворении Лира/Маршака, обрастают собственными эпитетами («Майский стих крылат / и ветренен. / Облакат / и тенен»). Обычно, впрочем, инструменты разложены строго – но строгость искупается прихотливостью их самих; их фонетической прецизией. После долгой подготовки произвести нечто моментальное – подход, который роднит поэта Стрелкова с его героями, учеными прошлого, например с изобретателем радио Поповым: он выведен в этой книге в роли фотографа. Одно из «пейзажных» стихотворений очень характерно называется: «Наблюдение»; здесь много любовных наблюдений – особенно над миром реки, ее видами и звуками, кораблями и бакенами.
Не следует, впрочем, думать, что перед нами благодушная книга – безоговорочный панегирик «доброму зерну науки» и технологиям со вкраплениями «пейзажной лирики». У науки и технологий – и у той же фотографии – есть обратная сторона. Под фотографическим негативом можно увидеть «фоторентген мощей», будто бы просвеченный радиацией в Сарове, где производили ядерное оружие. Стоит упомянуть, что эти стихи («РДС-Бездна») – своего рода экспликация к визуальной работе, инсталляции Стрелкова «Третья
