Близ одного из таких постов, Ольгинского, стоявшего в третьем участке кордонной линии, восемнадцатого января 1810 года, в глухое предрассветное время, четыре тысячи пеших и конных горцев стали переходить на правый берег Кубани. Залога не просмотрела неприятеля, она открыла его, когда он был еще на том берегу, и условным сигналом известила пост; больше этого сделать она ничего не смогла. Черкесы валили открыто, и, не развлекаясь мелкими пикетами и батареями, вся толпа, несшая огонь и меч в казацкую землю, устремилась прямо на Ольгинский пост. Пешие быстро отрезали ему сообщение с другими кордонами, а конные понеслись вовнутрь Черномории грабить ближайшие станицы.
На Ольгинском посту находилось в это время до полутораста пеших и конных казаков, под начальством полковника Тиховского. Почуяв опасность, старый сечевик, ратовавший против врагов еще на берегах Днепра, и сам приказал ударить тревогу. Вспыхнул зловещий маяк, и гулко грянула с вала вестовая пушка, будя и призывая всех на тревогу. Откликнулись и здесь, и там ответными выстрелами соседние посты, но помощи подать уже было невозможно, потому что все дороги были захвачены и переполнены горцами. Только с ближайшего Екатерининского поста пятьдесят казаков, с есаулом Гаджановым, пробились сквозь толпу неприятеля и вместе с Ольгинским постом очутились в блокаде.
Поднятая Тиховским тревога не осталась, однако, бесплодной. Скоро из ближайших станиц по ветру донеслись тревожные звуки набатных колоколов. Но горцы сделали то, чего никто не предвидел. Они пронеслись мимо этих станиц и только в двадцати пяти верстах от Кубани ударили на селение Ивановку, а некоторые пронеслись еще далее, к стороне Старо-Стеблеевской. Черкесы выбрали для нападения такое время, когда большинство казаков находилось на постах и кордонах, а по домам оставались одни старики да малолетки.
Несмотря на быстроту движения и полную внезапность, первый приступ горцев был тем не менее неудачен. Ивановская станица, при помощи егерей майора Бахманова, отбилась ружейным огнем, и неприятель успел захватить только крайние дома. В них черкесы, однако, нашли несколько жителей, подожгли дворы и принялись за грабеж. Стон и вопль, доносившийся с этой окраины, побудили егерей сделать отчаянную вылазку, и малочисленная команда их, увлекаемая личным примером отважного Бахманова, кинулась в штыки и выбросила неприятеля совсем вон из станицы. Отдаленный гул пушечных выстрелов, доносившихся с Кубани, заставил черкесов поспешить с отступлением.
А на Кубани совершалась кровавая катастрофа.
Тиховскому, окруженному горцами на своем посту, ждать помощи было некогда и неоткуда. Он это знал, но видел также, что толпы черкесов двигаются для разорения земли черноморцев, защищать которую он ставил себе священной обязанностью. Остановить конных он, разумеется, не мог, но когда и пешие, оставив против него один наблюдательный пост, двинулись также к ближайшим хуторам и станицам, Тиховский не хотел уже быть безучастным зрителем кровавой расправы с казацкими женами и детьми, и двести казаков, с одной трехфунтовой пушкой, вышли из Ольгинского поста.
С этой-то горстью людей Тиховский бросился на скопище в двадцать раз сильнейшее с тем, чтобы заставить его вступить с собой в отчаянный бой и этим удержать от нападения на станицы. Черкесы, увидев погоню за собой, действительно остановились и всей массой опрокинулись на отряд Тиховского.
Предвидя, что бой будет упорный и жаркий, Тиховский распорядился заблаговременно отправить всех лошадей на кордон и приготовился к пешему бою. Три пушечные выстрела картечью осадили толпу нападавших; оторопелые, растерянные хищники кинулись подбирать своих убитых и раненых... Но в это время к ним подоспели другие пешие толпы, и вся масса черкесов вновь хлынула на Тиховского. Вновь закипел ожесточенный бой между горстью казаков и тысячами неприятелей, озлобленных особенно помехой, не давшей им спокойно заняться грабежом. Четыре часа бился Тиховский, и казаки брали уже верх над нестройными толпами, как вдруг показалась туча конных черкесов; она неслась со стороны Ивановской станицы по направлению к Кубани и, услыхав пушечные выстрелы, повернула на место сражения. Дружно ударили черкесы на Тиховского и притом в тот самый момент, когда у казаков почти не стало патронов. Последний пушечный выстрел скосил передние ряды нападавших, но остальные, как волны, хлынули и поглотили собой отчаянно бившуюся кучку казаков. Напрасно Тиховский и его достойный сподвижник есаул Гаджанов употребляли последние усилия, чтобы сплотить казаков и кинуться в ратища, – черкесы стойко выдержали напор и приняли казаков в шашки. Началась беспощадная резня. Тиховский был изрублен на куски, но он пал на поле чести со славой, оставив по себе в преданиях черкесов грозную память. С ним вместе погибли и остатки его храброй дружины.
Наступившая ночь осенила мрачным своим покровом разбросанные по полю тела черноморских казаков...
Кроме Тиховского были убиты хорунжие Кривошея, Жировый и сто сорок четыре казака. Есаул Гаджанов и шестнадцать казаков, большей частью тяжко израненные, успели пробиться, а остальные с пушкой уведены черкесами в плен. Всем оставшимся в живых казакам государь пожаловал Георгиевские кресты, но только шестеро из них дождались этой награды, остальные же от тяжких ран вскоре последовали за своим славным предводителем.
Резерв, стоявший у Мышастовской станицы, под начальством есаула Голуба, по первой тревоге кинулся в Ивановку, но, не застав там неприятеля, повернул назад, туда, где бился Тиховский, и встретил только страшную картину ночного пиршества шакалов...
С тех пор прошло более полувека. Затихла гроза войны на берегах Кубани; заросло травой пустынное поле, облитое казацкой кровью. Но скромный памятник, поставленный двадцать третьего ноября 1869 года признательными черноморцами на могиле героев, пожертвовавших жизнью своей и легших костьми на берегах Кубани, чтобы спасти тысячи других жизней, служит залогом, что не напрасны слова, сказанные при открытии его: «Пройдут века, сменится много поколений, природа еще более изменит свой вид, память же о героях наших не изгладится и не умрет в казацком сердце и в его преданиях.»
КАВКАЗСКАЯ ЛИНИЯ
Третий район русской борьбы на Кавказе, собственно Кавказская линия, представляющая ряд казацких укрепленных поселений по Тереку и Кубани до устьев Лабы, к началу настоящего столетия получил совершенно иное значение.
До того времени, когда Грузия склонила свою многострадальную голову под могущественную руку России и когда русские войска появляются серьезной действующей силой в Грузии и потом во всем Закавказье, Кавказская линия представляла единственный центр, откуда распространялись действия и влияния. С Линии шли распоряжения по делам Грузии и войска для защиты ее; с Линии действовали против турок и ходили под Анапу и в Тамань; Линия оберегала Дон и Прикубанье; словом, все было на Линии и исходило от нее. Отсюда возникала целая политическая и военная система. На Линии тогда вопросы шли о борьбе с Персией, о влиянии потому на восточное низменное прибережье Каспийского моря, на Дербент, Кубу, Баку и о мирном улаживании дел с Кабардой, шамхалами и другими владельцами. О вопросе покорения кавказских горцев не могло быть еще и речи.
С основанием сильного политического и военного центра в Тифлисе и потом с поступлением низовьев Кубани под управление одесского генерал-губернаторства роль Линии должна была, естественно, сузиться, а борьба ее с соседними горцами в то же время значительно обостриться. Теперь, когда Россия, с одной стороны, владела всем Закавказьем, а с другой – заложила ближайшие шанцы к горному хребту, все независимые горные кавказские племена, обрамленные со всех сторон русскими владениями, естественно должны были прийти в ближайшие с русскими интересами соприкосновения и скоро стали препятствовать необходимым для России сношениям через горы. И вот, в начавшейся со всех сторон войне с горцами, роль Линии прямо определилась борьбой с ближайшими к ней племенами, и ее влияния на Закавказье и на Кубань могли быть только временны и случайны до самых времен Ермолова, когда -повторяем – и Закавказье, и Черноморье, и Линия слились в единстве действий.
I. ГЕНЕРАЛ ГЛАЗЕНАП
После персидского похода графа Зубова командующим войсками на Кавказской линии некоторое время оставался генерал от инфантерии граф Гудович, а в 1798 году на место его назначен был генерал-лейтенант граф Морхов. Это был тот Иринарх Иванович Морхов, который в генерал-майорском чине носил уже Георгиевскую звезду и которого сам Суворов называл не иначе, как «храбрым, непобедимым офицером»[63]. С тех пор его боевая репутация была упрочена настолько, что заставляла ожидать от него весьма энергичных действий и на Кавказской линии. И действительно, первым, вполне целесообразным предложением графа Морхова было поставить укрепление у Каменного Моста и оттуда протянуть кордонную цепь прямо па Малку так, чтобы кисловодские источники остались позади новой Линии. Но, к сожалению, это первое его распоряжение было вместе с тем и последним. Подвергшись немилости императора Павла, он был отставлен от службы, и преемниками его в течение того же года последовательно являются генерал-лейтенанты Киселев, князь Ураков и, наконец, Кнорринг-второй, главная деятельность которого, как мы видели, прошла в Закавказье.
