и времени. Напрасно поворачивалась она спиной к морю и, удаляясь от берега, искала машину. Она потерялась, и казалось, что даже столбы и деревья, по которым она старалась ориентироваться, переместились. Она подошла к точке пересечения двух тропинок, не зная, по какой из них пойти. Обе тянулись почти параллельно береговой линии. И именно в этот момент, подталкиваемый судьбой как жетон палочкой крупье, явился Антуан. Его «академия» была на каникулах, и он решил побывать в заповеднике, который пользовался широкой известностью.
Антуан привел заблудившуюся Жюли к тому месту, откуда выехал сам, и уже на его машине они разыскивали в темноте автомобиль Жюли. Когда приключение закончилось, они обменялись адресами. С первых же писем влечение, преобразившее их в минуту встречи (не только плотское, но и духовное), огромная потребность терзать себя одними вопросами и утешать другими, стало нарастать, как дрожащий, неотвратимый и затмевающий небо столб мрака и песка. В один прекрасный день Жюли наконец согласилась приехать к Антуану в Париж. Чтобы положить конец этой испепеляющей страсти. Но все заготовленные ею слова замирали от прикосновения губ Антуана. Она стала приезжать каждый месяц и при любом удобном случае не забывала напомнить, что все еще прикована к перекрестку дорог, где ее нашел Антуан. Если бы ее ученица в домашней работе позволила себе прибегнуть к подобной гиперболе, признавалась Жюли, то получила бы выговор или ноль. Ноль или нет, но все начиналось сначала, и, перечитывая некоторые ее письма, Антуан представлял себе, как страдает Жюли из-за собственной нерешительности, которая происходила не от слабости ее характера или врожденной робости, а от страха перед выбором, уже сделанным в глубине ее души, в тех тайниках, где нет места словам.
Да. Жюли, — Антуан судил об этом по многим признакам, — однажды порвет со своим мужем, с детьми, прошлым, со всем пока еще естественным для нее ходом жизни. И это будет не столько уступкой любви, которая убывала с наступлением каждого нового равноденствия, сколько проверкой подлинности ее чувств. Антуан догадывался об этой внутренней борьбе, ощущал удары ее неровного учащенного пульса. Понимал, что если Жюли откажется от него, то сразу станет рассматривать их прерванную связь как уступку чувственности, которой она в течение нескольких месяцев не могла противостоять из трусости, и будет считать, что разум наконец одержал верх над ее слабостью. Хотя для Жюли было чрезвычайно важно (на этот счет у Антуана были такие веские аргументы!), чтобы их отношения не сводились к плотским наслаждениям, как это зачастую случается с любовниками, которые встречаются украдкой; Она стала бы доказывать, что руководствовалась не выбором между двумя мужчинами или стремлением упорядочить отношения с ними, а необходимостью предпочесть ту из двух жизней, которую ей предстояло прожить вместе с одним из них до конца. Антуан опасался, что она ради детей встанет в эту позу, бросит ему противоестественный вызов, приняв неотвратимое решение, и уговаривал себя тем, что придя жить к нему в подобных обстоятельствах, Жюли окажется другой женщиной, и их счастье никогда не будет прочным.
Незнакомка, суетившаяся рядом с ним на станции «Санзье», достала из кармана своей белой куртки малюсенькие часики и поднесла их совсем близко к глазам. Близорукая девушка никак не могла разглядеть, который час. Антуан пришел ей на помощь. Она поблагодарила, стала оправдываться. Дескать, забыла очки, а без очков… Фраза потонула в печальной улыбке, пронзившей душу Антуана и заставившей его спуститься с высот, где он парил. Это был зов о помощи, снисходительности и понимании. Молодая женщина, судя по легкому акценту, иностранка, чувствовала себя затерянной в окружающем мире, не защищенной от любой насмешки, уязвимой, и она признавалась в этом своей улыбкой. Вот такие птички и попадают в лапы кошки или первого встретившегося хулигана, размышлял Антуан. Это восхитительное существо из плоти и чувств, достойное того, чтобы восславить случай за его божественные возможности и поразмышлять о тайнах творения, было во власти любого грубого слова. Антуан чувствовал, что это именно так: стоило показать этому неуверенному и прекрасному созданию, что высказанная ею мысль — нелепость, глупость, что произнесено неподходящее слово, и она, подобно стене, у которой ползет основание, рухнет.
Антуан поинтересовался, куда она едет, и девушка начала рассказывать ему чуть ли не всю свою жизнь. Она слушала курс лекций в университете Жюсье, но сегодня утром ей пришлось пропустить занятия, потому что она забыла очки, и вот возвращается за ними на улицу Жорес, где у нее студия.
Антуан мысленно нанизывал ей на нос очки то с одной, то с другой оправой, но ничего хорошего не получалось. Тогда он представил себе нечто другое: провожая ее, он выступает в роли поводыря и больше с ней не расстается. И сразу же в его воображении возникла Жюли, походкой танцовщицы плывущая по перрону Северного вокзала. Не обнаружив Антуана у края платформы, там, где он обычно ждал ее, она повернула назад, прижала руки к груди — от этого жеста из-под выреза пуловера выпорхнуло облачко духов, аромат которых рассеивало ее дыхание. Затем она, наверное, позвонила к нему домой и, не дождавшись ответа, полагая, что он еще в дороге, стала снова прохаживаться по перрону, потирая руки и заклиная судьбу.
Ожидание на станции «Санзье» выглядело иначе, сближало пассажиров. Из уст сыпались вопросы, завязывались беседы, люди смотрели на молодых парней, юных марсиан, красующихся в наушниках и пританцовывающих на платформе. «Еще немного, и начнется праздник», — сказал Антуан и представился.
Незнакомка ответила учтивостью на учтивость, но вначале он уловил только ее необыкновенное имя. Ее звали Миртэа. Она поспешила заметить, что это смешное имя и что друзья зовут ее просто Тэа. Антуан не знал, как подбодрить ее. Из этого затруднения его вывел вновь появившийся африканец. Он посмотрел на них и еле заметно поклонился.
— А вы и в самом деле не тот человек, которого он якобы узнал? — спросила Тэа.
— Уверен в этом так же абсолютно, как в том, что вы не моя секретарша.
Надоедливый африканец опять ушел, а время ожидания, которое определил для себя Антуан, истекало. Он сказал Тэе, что возьмет такси, иначе кое-кто на Северном вокзале будет ждать и беспокоиться. Дрогнула ли у Тэи хоть одна ресница? Он злился на себя за ребячество: зачем понадобилось говорить кое-кто, вместо моя подруга, возлюбленная или женщина моей жизни? Как будто он не хотел упустить малейший шанс…
«Я слежу за тобой, — призналась ему однажды Жюли, — и заметила, что ты не можешь смотреть на привлекательную женщину, не прикидывая, повезет ли с
