Мужчина стоял, широко расставив ноги и высоко вознеся над головой длинный двуручный меч. Грудь его была похожа на шкуру дикобраза, так много стрел пробили длинную – до колен – кольчугу, но на лице не было и следа муки, вызванной болью, а только слепая ярость дерущегося не на жизнь, а насмерть бойца. Так и умер. Стоя. Вознеся свой тяжелый меч в последнем замахе.
Кайданов без интереса взглянул на тех, против кого сражался в свой последний миг Дег Ях Шанно, и посмотрел на женщину, к которой подошла Рэйчел. Женщина эта, по-видимому, сражалась, стоя спиной к спине с Дегом, но в тот момент, когда к ним пришла смерть, она уже сидела на земле, опираясь спиной о правую ногу мужа. Она обессилела от ран, но была еще жива и в последнем усилии – а то, что оно последнее, и сомневаться не приходилось – поднимала навстречу врагам свое короткое копье.
"Шир, сладкая моя Шир… "
И в этот момент к нему пришло понимание.
Впрочем, не совсем так, или совсем не так. Сначала пришло чувство.
"Нет!" – почувствовал Кайданов и только тогда понял, что никогда не любил и не будет любить Шир Сес Шаар. Ее любил другой. Но Дег мертв, и возлюбленная его Шир тоже. Давно. Долго. Так долго, что седая древность Земли кажется по сравнению с этой бездной времен близким "вчера". А он, Герман Кайданов, любит и всегда будет любить Рэйчел Белброу – "Белброу… Белобров?" – и…
"Да, – понял он, когда вслед за чувством пришло понимание. – Так все и есть".
И он выпрямился и окинул взглядом это ужасное место. И у него получилось, потому что не мог же он, на самом деле, стоя посреди всех этих лежащих, сидящих и стоящих фигур, увидеть все поле разом, да еще и так, что, видел его как бы со всех сторон, различая при этом любую даже самую мелкую деталь. Не мог, но смог. Увидел, и значит, у него действительно получилось. И вот тогда понимание стало наконец знанием.
Не важно, что бойцы, кем бы ни были они в жизни и в смерти, сражались примитивным оружием средневековья. На самом деле, и сейчас, на пороге двадцать первого века, произвести на Земле такую сталь не смогла бы ни одна страна. И никакие высокие технологии не помогут, потому что люди умеют лить отличную сталь, но то, чем сражались эти бойцы, когда бы и где они ни жили, обычной сталью не было. Физика и химия были здесь ни при чем, потому что эту "сталь" не плавили, а создавали. И раньше и теперь, все, что находилось на этом поле, было пронизано токами бессмертной волшбы, над которой не властно даже время.
Все эти люди были магами, вот в чем дело. Не в их жизни и смерти, а в том, что являлось сутью этой жизни и оказалось в конце концов причиной гибели.
"Магия…"
Никто, вероятно, не сможет уже объяснить, что произошло на этом смертном поле на самом деле. Однако Кайданов понял главное. Здесь случилось страшное и грозное чудо, всю огромность которого отказывалась принять даже его не вполне человеческая душа. В сущности, могло случиться и так, что само это бескомпромиссное сражение воплотилось тогда в волхование невероятной мощи, сразившее и тех, кто его породил, но сохранившее их для вечности. А дальше… Как ни странно, картина дальнейших событий сложилась у Германа сразу, и он принял ее без колебаний, даже сознавая, что, вполне возможно, все было не так, а по-другому. Но ему не нужны были подробности, он знал главное.
Миры – и неважно, планеты ли это, летящие вокруг звезд, удаленных друг от друга на тысячи или миллионы световых лет, или иные реальности, физической природы которых он не мог себе даже представить – миры эти не изолированы и отдельны. Они встречаются когда-то и где-то, случайно или нет, соприкасаются, проникая один в другой, что, возможно, случается крайне редко и с разной степенью взаимопроникновения. Но когда это все-таки происходит, тогда-то в мир и приходит магия. Потому что Исток не мертв, и души павших на этом скорбном поле волшебников не исчезли без следа. Они прорываются в новый мир и "ищут" тех, кто готов принять этот тяжкий и великий дар, даже если сами люди этого не желают и не подозревают о том, что такое возможно. Не душу, а только часть ее, но и этого достаточно, потому что тот Кайданов, который впервые ощутил в себе необычную силу в далеком уже 1971 году, и тот, каким он был до этого, два совершенно разных человека. Конечно, в нем самом, как и в Рэйчел или Лисе, оставалось слишком много человеческого. И этим все они отличались от Дженевры и Персиваля, и от других "людей" Виктора, которые, даже став настоящими людьми, несли в себе гораздо больше черт породивших их сущностей, чем можно было найти в Монголе, Наблюдателе или, скажем, в Зигфриде. Однако и это неважно. Важно другое. Убьют их – его, Виктора, Лису и Рэйчел – убьют всех прочих магов, как убивали и убивают их, по-видимому, не только сейчас, на Земле, и, возможно, не только на Земле, ничего это не изменит. Никуда магия не денется. Она все равно вернется. Когда-нибудь, где-нибудь, но вернется и, тогда, начнется новый виток бесконечной войны.
"Лиса права", – решил он и сразу же увидел ее, застывшую над телом упавшей лицом вниз женщины. Воительница не носила брони, и волосы ее были не прикрыты. И сражалась она не мечом. В вытянутой вперед в последнем порыве руке был зажат колдовской посох, такой же, как и у рвавшегося к ней сквозь ад последнего сражения мужчины, рядом с которым застыл сейчас Виктор.
Ты права, – сказал Герман, и Лиса сразу же повернула к нему голову и посмотрела прямо в глаза.
Ты понял?
Да, это единственная возможность.
Противостояние следует прекратить, – согласно кивнул Виктор. – И ведь у нас уже есть дети, которые никак не связаны с Истоком.
Делай, что должно, – Рэйчел подошла к Кайданову и он обнял ее за плечи.
Но будет так, как захотим этого мы, – неожиданно улыбнулась им Лиса и, оставив великую Чед своей посмертной судьбе, пошла к уже идущему ей навстречу Виктору.
Декабрь, 2007 – Январь, 2009
Примечания
1
В отличие от обычной бутылки бутылка Клейна не имеет края, а ее поверхность нельзя разделить на внутреннюю и наружную. Та поверхность, которая кажется наружной, непрерывно переходит в ту, которая кажется внутренней, как переходят друг в друга две, на первый взгляд различные, "стороны" листа Мебиуса. Бутылку построил в 1882 году немецкий математик Феликс Клейн. Обычная бутылка имеет наружную и внутреннюю стороны. Лист (или лента) Мёбиуса пример односторонней топологической поверхности, с одним краем.
2
Хаггард (Haggard) Генри Райдер, английский писатель и публицист. Хозяйка Блосхольма – один из исторических романов Хаггарда.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
