перед собой на спинку впереди стоящей скамьи и ни разу не поднял взгляда, хотя его соседи уже проглядели все глаза, рассматривая красоту невесты, когда она проходила мимо них. Как будто старик чувствовал какую-то угрозу себе от этого великолепия, и его серые глаза сверкали, застыв глубоко в складках наморщенного лица.
А прямо перед ним, на третьей скамье, среди крепко-бородатых норвежцев, сидел усатый мужчина: коротконосый, толстощекий, румяный скорее от вина, чем от работы на улице, нарядный, огалстученный, запрокинувший голову на воротник пальто, так что подбородок смотрел в воздух, и под ним просвечивал второй подбородок. Это лицо чем-то напомнило Гесту форель: щеки розовые, низ белый. Этот человек ему не знаком? Что-то было в этом доверительном пленительном облике, этом дружеском выражении лица, – и вот свершилось: тот мужчина посмотрел на него, и их глаза встретились. Гест впитывал в себя его взгляд, пока тот человек резко не отвернулся и не сосредоточился на новобрачных и свадебной церемонии. В этом лице было что-то такое: оно перевернуло в его душе страницу.
В сутолоке перед церковью, где по людям хлестали последние капли непогоды, Гест снова заметил его: сейчас этот щекастый надел роскошную шляпу – высокую, блестящую, черную, и это тоже задело струнку в душе пятнадцатилетнего конфирманта, у него стало на сердце как у путешественника, идущего издалека, который вновь увидел дымоход отчего дома. А немного погодя он услышал, как торговец Кристьяун громко поздоровался с тем человеком и назвал имя Копп. Сердце замерло. Это же он! Это Копп! Его отец номер два! Конечно, это он! Как же он его сразу не узнал? Значит, за те два с небольшим года, как они расстались, так много всего произошло? Перед его взором навесили так много всякой черноты, что он не сразу разглядел его за ней? Или сам торговец так изменился? А что же он здесь делает? Он узнал, что будет конфирмация? Или его просто пригласили на свадьбу?
Но он же вряд ли знает Мандаля и всех остальных? У Геста голова шла кругом: Купакапа приехал! Он здесь! Его жизнь снова перевернется?
Мальчик очнулся, когда Хельга встала перед ним, и подергала за пиджак, и закричала сквозь шум толпы вокруг: «Фирмовался!» А потом рядом встала Сньоулька со всеми своими зубами, которые сейчас напоминали не что иное, как горную цепь, которая, изогнувшись подковой, возвышалась над всей этой сценой.
– Папкя где? – спросила она, и глаза мальчика непроизвольно начали искать черный цилиндр-дымоход, а потом женщина ответила сама себе: – Не, воть он где!
Они все посмотрели вбок и увидели сквозь толчею побитых дождем локтей, что старый плотник с Нижнего Обвала подошел к экономке Мадамина дома, стоящей у угла церкви. Он стоял там и во все глаза смотрел на новокрещенного ребенка у нее на руках, а потом вытянул жилистую руку и положил на середину пеленки. Халльдоура неловко улыбнулась и в ответ на это отвернула ребенка от его распутника отца. Затем ее окружила стайка девочек, которые хотели посмотреть повязку на глазике, и Лауси на мгновение остался один: согбенный, седой, украшенный морщинами. Когда в дождливое царство прокрался единственный солнечный луч и осветил его лицо, старый плотник стал словно нарисованный гениальным Рембрандтом. Луч исчез, едва появившись, и Лауси поднес тыльную сторону ладони к одной глазнице и вытер со своего глаза слезинку, которую вызвал у него этот маленький глазок.
– А тебе можно будет одежду себе оставить? – спросила Хельга Геста.
– Нет, мне ее вернуть нужно, – ответил он и тут увидел, как Кристьяун ведет своего коллегу Коппа прочь из толчеи в сторону норвежских домов, просторного склада и славной горы бочек. Новобрачные уже выдвинулись; они выбежали из церкви на полянку почти бегом, и было заметно, что они смеются. «Какое облегчение», – пробурчал кто-то. А жених снял пиджак и натянул его над обоими, словно крышу, для защиты от дождевых капель.
«Глянь-ка, Гриму не свезло / в день такой жениться[142]», – раздался выкрик в толпе. А батрачки со Старого хутора в это время пытались поскорее увести пророков домой: из них Йеремиас пришел на праздник в подштанниках-мокроштанниках, дырявых как решето и в желтых пятнах. Лауси побрел к своим домашним и пригласил их сесть в лодку, но Гесту не хотелось домой, он хотел остаться. Сньоулька взяла слово у своего отца и возмутилась: неужели он не придет на застолье в честь собственной конфирмации?
– Мама мясной суп свайила, а еще Манги пидёт!
– Мне нужно остаться здесь, – сказал Гест, и голос его был тверд – как узел на бантике у него под кадыком.
– Ну и дуйень! Сваʹбный обед – эт ток для знати!
– Что такое? – тихо спросил Лауси; его голос все еще был склонен над ребенком в пеленках.
– Мне надо… Я…
Больше мальчик ничего сказать не мог, он убежал к норвежскому складу, базе и помосту, спрятался в углу за бочками и начал всхлипывать.
Глава 31
Длительность горя
Гест мыкал свое горе и сомнение наедине с двадцатью семью тысячами бочек и оплакивал ту черствость, которую проявил к этим своим близким, этим хорошим людям, которые были к нему так добры. Значит, он больше хотел, чтоб он был Копп, а не Сугроб? Он не мог дать ответ. Но он украдкой выглянул одним глазом из-за бочек и сквозь слезы увидел, как его близкие, повесив голову, семенили на берег, на старое место высадки перед Мадаминым домом, где стояла их жалкая лодчонка. Лауси все еще не привык швартовать лодку к причалу, который сам же и построил, так что на сегодняшнее богослужение – как и по другим своим делам на Косе – он пришел с мокрыми ногами. Гест смотрел, как лодка исчезает за тремя норвежскими сельделовными шхунами, а потом снова появляется из-за них. Он задумчиво глядел на эту темную одушевленную точку, которая, плеща веслами, медленно двигалась по тихой быстрине фьорда, словно мысленно прощался с ними всеми. Затем он в изнеможении сел под сильно пахнущим штабелем бочек и глядел на аккуратную кучку потрохов в камнях на взморье, пока туда не занесло норвежца-бондаря: тогда он нехотя поднялся и поплелся к тому месту, где шло застолье.
На туне близ Аквавыти была ватага мальчишек-подростков и пара-тройка девчонок. Ребята интересовались пиршеством, и кто-то швырнул им полбутылки, и теперь они ссорились из-за нее, как чайки из-за мыши. На парадную одежду Геста обратили внимание, его обступили, стали дергать за бантик, а потом начали передразнивать. Один ушлый мальчишка играл роль пастора и женил всех желающих,
