Читаем без скачивания Сталин. Разгадка Сфинкса - Марат Ахметов

Оборотной, исключительно негативной, стороной огромного сталинского авторитета, перешедшего в культ личности со всеми его уродливыми атрибутами (отчасти по вине Генералиссимуса), было стремление многочисленного разномастного чиновничества немедленно интерпретировать любое его самое незначительное шевеление, либо высказывание. Тем самым, предельно услужливыми толкователями раздувался порою до невероятных размеров какой-нибудь совершенно малозначащий инцидент. Можно привести множество примеров, но остановимся лишь на одном.

Так, жертвой подобного подобострастного подхода в некоторой степени стал писатель Симонов. Началом неприятностей явилась аудиенция, данная Сталиным совместно с Молотовым и Ждановым трем литераторам, в числе которых был и Симонов, прекрасным майским вечером сорок седьмого года в Кремле. При этом литератор мало догадывался об этих неприятностях. Но главным виновником своих «злоключений», как выяснилось впоследствии, был сам Симонов. Положительно решив все заданные писателями вопросы материального плана, Генералиссимус поставил перед ними задачу полнее изображать в их творениях тематику советского патриотизма. И, в частности, написать произведение на тему ликвидации духа самоуничижения, чрезмерного преклонения перед заграничной культурой.

Во время беседы с писателями Сталин «часто улыбался, но когда говорил о главной, занимавшей его теме — о патриотизме и о самоуничижении, лицо его было суровым, и говорил он об этом с горечью в голосе, а два или три раза в его вообще-то спокойном голосе в каких-то интонациях прорывалось волнение». В момент, когда Генералиссимус мотивировал писателям пожелание написать роман с целью искоренения духа самоуничижения, у Симонова непроизвольно вырвалось, «что это скорее тема для пьесы».

Казалось бы, Сталин, продолжавший монолог, а также Молотов и Жданов не обратили особого внимания на симоновскую реплику. Фактически же они, а также коллеги Симонова, Фадеев и Горбатов, восприняли его неосторожное восклицание как обязательство написать пьесу на поднятую Генералиссимусом проблематику.

Позже Симонов терзался сомнениями, он «понимал, что попал в двусмысленное положение, проклинал себя за свою неосторожную реплику, но… в конце концов, убедил себя, что все как-нибудь да обойдется» и продолжал работать над ранее задуманным. Ибо не получал прямого поручения и не брал на себя прямых обязательств. Однако так легкомысленно отнесся к пожеланию Сталина и своему необдуманному восклицанию лишь он один…

Очень скоро Симонову пришлось браться за перо и писать произведение на тему патриотизма. С некоей натужностью Симонов сотворил искомую драму «Чужая тень» в начале сорок восьмого года и «сделал то, что не делал никогда ни до, ни после этого. Не отдавая ее ни в печать, ни в театры, послал экземпляр пьесы Жданову» и поставил в известность Сталина через Поскребышева о своих действиях. Засим с чувством исполненного долга принялся за другие дела. Финиш сего марафонского довольно трагикомического драматургического опуса случился почти через год, когда Жданова уже не было в живых. Сталин связался с Симоновым и предложил практически концептуальную «программу переделки ее финала», что автору предстояло срочно переделать. Литератор немедленно и охотно сделал поправки в конце пьесы, исходившие от Генералиссимуса, что обошлось ему в дополнительные неприятности. Сотоварищи Симонова незамедлительно начали сурово бичевать его за гнилой либерализм финала, не подозревая об истинном авторе концовки пьесы… Как засвидетельствовал Симонов, Сталин в самом начале разговора, объявив, что прочел пьесу, «довольно раздраженно добавил:

— Только вчера получил и прочел, полгода не сообщали, что она там у них лежит, и вообще…». Здесь он остановился и перестал распространяться на тему нерадивости своих ближайших подчиненных.

История, рассказанная Симоновым о пьесе «Чужая тень», а также частично другие его наблюдения, из которых он сделал неверные выводы, и другие источники наводят на определенные размышления. Судя по всему, в послевоенный период времени ввиду преклонного возраста в действиях Сталина превалировала озабоченность за судьбу страны после его неминуемого ухода из жизни. А постоянно ухудшавшееся здоровье не позволяло ему полноценно концентрироваться на функциях созидательских. И Сталин предпочитал с большим удовольствием заниматься распределением благ. Государство фактически управлялось по инерции от имени Сталина его самыми ближайшими сотрудниками, но в некоем подобии соответствия с жизненным стилем Генералиссимуса.

Неожиданная смерть Жданова, бывшего одно время вторым человеком в стране ввиду того, что он подписывал от ЦК партии основные государственные ордонансы, нарушила баланс сил в окружении Сталина.

В «ближнем круге» было две наиболее мощные группировки. Одну из них составляли бывшие партийные и хозяйственные работники Ленинграда под покровительством Жданова, влияние которого на Сталина, особенно в области идеологии и руководства коммунистическим движением, было ощутимым. Сразу после войны Жданов фактически становится вторым секретарем ЦК партии. Секретарем ЦК ВКП(б) избирается и бывший ленинградец А.А. Кузнецов, возглавивший не только Управление кадров, но и получивший кураторство над органами юстиции, МВД и МГБ. Большими полномочиями был наделен Вознесенский. Будучи заместителем Председателя Совета Министров он одновременно возглавлял Госплан СССР, то есть занимал ключевой пост в руководстве советской экономикой.

Этот триумвират явно стал доминировать в области идеологии и общественных наук, а также экономике.

Берия и Маленков составляли костяк другой группировки. Берия всегда оказывал всемерную поддержку Маленкову. В годы войны они оба, с первого и до последнего дня существования ГКО, являлись его членами. Персонально Маленков курировал авиапромышленность и отвечал за формирование новых авиационных частей.

Некоторый период времени он подвергся опале по так называемому делу авиапрома. Без снятия с должности секретаря ЦК партии его отправили в Ташкент. «Ссылка», однако, длилась недолго. Особенно большие усилия для полной реабилитации и возвращения в Москву Маленкова приложил Берия. Впоследствии он будет «отблагодарен» за свое милосердное деяние сполна. Постепенно позиции Маленкова вновь укрепляются, он становится секретарем ЦК, курирующим сельское хозяйство.

Между Ждановым и Маленковым всегда имели место натянутые отношения. Предположительно, Маленков затевает сложную интригу, направленную на компрометацию Жданова. Последнему, однако, не довелось испить чашу унижения, связанного с явной опалой. Страдавший сердечно-сосудистым заболеванием Жданов скончался у себя на даче в возрасте 52 лет, при не вполне выясненных обстоятельствах в конце августа 1948 года.

К тому моменту Маленков руководит заседаниями Оргбюро и секретариата партии. Между тем, в частных беседах Сталин высказывал предположение о том, что в качестве своего преемника по партийной линии он желал бы видеть Кузнецова, а по правительственной линии — Вознесенского.

Кончина Жданова облегчила заинтересованным лицам, и в том числе Хрущеву, возвратившемуся на пост первого секретаря Московского горкома партии, уничтожение опаснейших конкурентов в борьбе за власть. Как оказалось впоследствии, от их гибели выиграл в первую очередь Хрущев.

Веские доводы нашлись, к несчастью, равно как и предлоги для дискредитации ленинградского руководства. Сталину было доложено о существовании в Ленинграде враждебной антипартийной и антиправительственной группировки. Одновременно развернулось наступление на Вознесенского, чье самоуверенное до заносчивости поведение привлекало особое внимание.

Симонов поведал об одном заседании Политбюро, состоявшемся в июне 1947 года, на котором одновременно обсуждались премии по науке и технике, а также премии по литературе и искусству. Докладчиком от ЦК по литературе и искусству был Жданов, по науке и технике — Вознесенский. Самым памятным того действа оказалось воспоминание, связанное с Вознесенским.

«Это было бы неправдой, — свидетельствует Симонов, — если б я сказал, что этот человек, которого я видел впервые, мне понравился, как говорится, лег на душу. Было другое: он запомнился мне не потому, что понравился, а потому, что чем-то удивил меня, видимо, тем, как резковато и вольно он говорил, с какой твердостью объяснял, отвечая на вопросы Сталина, разные изменения по тем или иным причинам внесенные в первоначальные решения Комитета по премиям в области науки и техники, как несколько раз настаивал на своей точке зрения — решительно и резковато. Словом, в том, как он себя вел там, был некий диссонанс с тональностями того, что произносилось другими, — и это мне запомнилось».