Читаем без скачивания Любовь вождей - Юрий Нагибин

Едва ли можно сейчас реставрировать то, что происходило в душах этих обреченных. Ведь так очевидно то, чего нельзя было делать, а делалось на глазах десятков, сотен людей, да что там — на глазах всего города, всей страны. Никто пальцем не шевельнул, чтобы остановить смертельный номер без страхующих средств. Конечно, подобное могло случиться только у нас, ибо нигде в мире нет такой безответственности, наплевательства на собственную и чужую жизнь и, добавлю, такого незнания мелких административных правил, — попробуйте поселить у себя брата или сестру без прописки, старую тетку из провинции, да с вас шкуру спустят, но «уплотнить» льва пантерой — сколько угодно. Достаточно знать, что «наверху» не возражают.

И не могу я винить ту, которая всех виноватей — Урчу, она не могла иначе. Опустевшее после Чанга пространство (не только физическое, но и моральное) было так велико, что его не заполнить другим львом. Требовалось нечто большее. Кроме того, Чанга вырастили в условиях куда худших, зачем же повторять опыт в облегченном варианте? Это не даст навара, никого не поразит, не взволнует. И куда новому льву тягаться с Чангом — всенародным любимцем? Но выйти на сцену с двумя прирученными хищниками — так можно опять «привлечь любовь пространства, услышать будущего зов».

Времени на эксперимент, как оказалось, было отпущено ровно столько, чтобы хищники подросли и пантера запустовала.

Она забралась на шкаф и рычала, обнажая красную пасть, более свирепую, чем у льва, тигра или леопарда. А лев ходил по комнате из угла в угол, задевая стулья, что-то роняя, опрокидывая, на поворотах разевал пасть, с которой текла тягучая слюна. Порой из его утробы вырывался задушенный хрип. Урча и Урчонок пытались его вразумить, говорили успокоительные, ласковые слова, он не поддавался на добро. Они принялись укорять его — Урча не повышая голоса, Урчонок — он же был мужчина — покрикивая.

Лев не обращал на них внимания, возбуждение его все усиливалось. Но мать и сын настолько привыкли к покорности своих четвероногих сожителей, что не испытывали тревоги.

Лев сменил курс, стал ходить не по диагонали, а от двери к шкафу, на котором лежала пантера. Поворачиваясь, он толкал шкаф плечом, пантера рычала, срываясь на визг. Льва пронизывала тугая дрожь.

— Прекрати! — крикнул Урчонок. — На место!

Лев угрюмо посмотрел на него, подошел к шкафу и стал тереться боком. Шкаф закачался. Пантера приподнялась, выгнула спину и низко-низко, из чрева, зарычала. Казалось, она сейчас прыгнет.

— Пошел вон! — Урчонок кинулся к льву и вцепился в гриву.

Лев тряхнул головой, Урчонок упал на пол, громадная лапа опустилась ему на спину и переломила хребет, как сухую тростинку. Урча страшно закричала и бросилась к своему переломленному надвое детенышу. Львиные когти вцепились ей в волосы и рывком сняли скальп. Она рухнула рядом с сыном — окровавленным черепом на его сломанную спинку.

Девочка уцелела (физически), она играла в классы во дворе.

Так закончился этот единственный в своем роде эксперимент, проведенный с чисто русской бесшабашностью и советским алчным азартом. Мог ли быть другой конец? По-моему, нет. Чанг был обречен, в нем перестали видеть льва, а он им оставался — и для себя самого, и для окружающих. Стало быть, рано или поздно должен был возникнуть Глотов — человек с пистолетом. А коли так, неизбежно было появление нового льва в зоне повышенной опасности и пониженного инстинкта самосохранения.

И на Западе с дикими животными играют в опасные игры, видимо, того требует неизбывное стремление человека познать бессловесный мир, который куда старше заговорившего мира, заглянуть в тайное тайных природы и тем приблизиться к собственной омороченной сути, только делается это совсем иначе: на основе знаний, расчетов, с привлечением науки, специалистов, что сводит риск к минимуму. К тому же эксперимент проводится в щедрых природных условиях, а не в коммунальной квартире. Зверь обеспечивается всем необходимым: от питания до лекарств и квалифицированного ухода, он не живет за счет старых большевиков и подачек власть имущих.

Мы обречены на кустарщину и убожество во всем, чем бы мы ни занимались. Так что же, нам лучше не соваться? А ведь и на Западе иные люди, которым в отличие от нас есть что терять: прекрасно обеспеченные, кормленые, хорошо промытые, разодетые, веселые от избытка благ, пускаются через океан в ореховой скорлупке, лезут на смертельно опасные десятитысячники, задыхаются в извилистых ходах пещер, летают чуть ли не на помеле над ущельями, прыгают с высоченных скал в пучину, одолевают вплавь реки, кишащие крокодилами и пираньями, и все это не корысти и славы ради — об их подвигах зачастую никто не знает, а и знают, это не приносит ни денег, ни наград, ни почестей, ни даже долгой известности. Отважный, самоотверженный мореходец Бомбар после своих невероятных подвигов, всеми забытый и брошенный, пытался покончить самоубийством. Нет, жизнь ставится на карту в неистребимой жажде познания и самопознания, в стремлении утвердить человеческое в человеке. Бескорыстием подвига искупается привилегия быть человеком на земле.

В этом ряду стоит поступок Бедуиновых, взявшихся вырастить льва в таких условиях, в каких, по западным меркам, и самому-то не просто выжить. И потому слава им, они оплатили собственной кровью деяние мужества и доброты.

К сожалению, есть и другое, коренящееся в нашем бедственном существовании, в слепом желании урвать свой ошметок счастья. И нищие Бедуиновы не устояли перед соблазнами мира сего. Но кто осмелится кинуть в них камень?

Лишь милицейский фрейшютц вышел из этой истории с прибылью. Помните сказку о храбром портняжке, который уложил семерых одним махом? Но то были мухи, а тут люди и звери. Дорогой ценой оплачен научный взлет. Впрочем, сам ученый не виноват, он-то хотел как лучше.

Не нам судить Бедуиновых. Да не избудутся рискующие и гибнущие люди. Без них не выжить человечеству.

А льва жалко.

Плоды непросвещенности

Сергей Есенин любовно назвал животных нашими меньшими братьями.

И зверье, как братьев наших меньших,Никогда не бил по голове.

Это гуманно и очень поэтично. Но едва ли верно. Знаменитый автор «Моби Дика», классик американской литературы Г. Мелвилл сказал о животных куда мудрее: «Животные не меньшие братья наши, они — иные народы, вместе с нами угодившие в сеть жизни, в сеть времени. Такие же, как и мы, пленники земного великолепия и земных страданий».

Если устанавливать наше родство с животными, то они даже не старшие наши братья, а отцы, ведь они много раньше нас появились на земле, мы возникли из них. Если, конечно, верить дарвинскому представлению о происхождении человека, а не библейскому. Но и в Священном Писании сказано, что человека Бог сотворил в последнюю очередь, несколько подыстратив, надо полагать, творческую силу. В день пятый Он создал рыб, земноводных, пресмыкающихся, в день шестой по сотворении всех зверей, скотов (домашних животных), всех гадов земных, а напоследок Он слепил из грязи худшего из гадов — человека.

Животные мудрее и выше нас нравственно. Многие звери, как и люди, не принадлежат к вегетарианцам, но в отличие от человека никогда не убивают без нужды. Они убивают только из голода и самозащиты. Я сам видел в Кении антилоп, которые спокойно паслись возле сытого львиного семейства. Там же видел я, как на утренний водопой приходят, соблюдая строгую очередность, хотя и без чернильных номеров на лапе или копыте, сперва самые мелкие существа, потом козы, косули, потом антилопы, жирафы, зебры, наконец, хищники (лев — последним), а завершается водопой шумным явлением слонов. Будь на месте ягуаров и леопардов человек, черта с два попили бы тут водичку вкусные козы и рогоносительницы антилопы. Человек равно легко убивает и для пропитания, и для развлечения, от скучающего и невоспитанного сердца, убивает впрок и всегда с избытком. Я не встречал среди своих соотечественников охотника, который уложился бы в норму отстрела. Животные-мясоеды в отличие от человека не делают запасов, не знают и бескорыстной ненависти к чужому существованию, расовой, религиозной розни, зависти и потому не губят живое зря. Они участники мудрого круговорота жизни, а не палачи его. Нравственный уровень мудрой общины животных куда выше, нежели человеческого общества.

Люди и вообще дурно ведут себя в естественном мире, но хуже всего ведет себя то человекообразное, которое мы сами называем «совком». Наше (совковое) отношение к животным — часть того губительства природы, которым мы занимаемся уже более семидесяти лет. К природе у нас такое же отношение, как к культуре. Проблемы, связанные с природой и культурой, мы вечно оставляли на «потом» — когда будет решена главная задача: построение светлого будущего. Исчерпывающе выразил большевистскую точку зрения на природу простодушный Никита Сергеевич: «Сперва построим коммунизм, потом будем думать о защите природы». Ему и в голову не вспало, что с уничтожением природы негде будет строить то, о чем договаривались.