— Помню, — взгляд узника стал холодным, — что было, то было. Но до жены Борраски я не дотрагивался.
— Но она беременна от тебя!
— Значит, это она дотрагивалась до меня, когда я был пьян. Мало ли женщин забирались ко мне в постель.
— Зачем ты лжешь? — выкрикнул Эрнани. — Я пришел помочь тебе, а ты…
— Мы знакомы семнадцатый год, Эрнани из рода Раканов. Если ты веришь в мою вину, нам говорить не о чем.
— Ринальди, а как мне не верить? Как?! Ни одно твое слово не подтвердилось, тебя обвинили не только Беатриса, но и ее слуги, твоя подруга, даже твоя кровь!
— Как не верить? Похоже, никак. Я не настолько добр, братец, чтобы ради твоего спокойствия признаться в подлости, которую не делал.
— Ради моего спокойствия?! — подался назад Эрнани. — Спокойствия?!
— Разумеется, ты бы с чистой совестью проводил меня в пещеры, ибо это справедливо, а потом принялся меня оплакивать, ибо я твой брат. Разве не так?
— Ты сошел с ума!
— Напротив, никогда не был в столь здравом рассудке, как сейчас. Эридани раздулся от осознания собственной праведности. Еще бы, осудил родную кровь! Великий анакс! Справедливый анакс! Неподкупный анакс! А тебе ужасно хочется стать всеобщим утешителем, но мне ни от тебя, ни от Эридани не нужно ничего. Слышишь? Ничего! Ни поучений, ни прощений. Но и я вас не прощу.
— Тогда мне лучше уйти…
— И впрямь лучше, — согласился Ринальди, — меня тошнит от твоего присутствия, а каяться я не собираюсь. Не в чем, знаешь ли…
Эрнани вскочил и забарабанил в дверь. Открыли тотчас. Подслушивали? Вряд ли. Слишком толстые доски и слишком много народа.
— Мой эпиарх, — утешитель обращался к Эрнани, как к наследнику, — уже уходите?
— Да, — вздернул подбородок юноша, — я сказал то, что был должен.
А что он был должен? Вырвать у Рино признание? Кому это нужно? Ринальди виновен, в этом нет сомнения, почему же он нападает, а не защищается? Брат умрет в коридорах лабиринта, страшно умрет, но он сам виноват. Откуда в нем столько злобы, лжи, презрения ко всему святому, ну откуда?!
— Мой эпиарх, вам помочь спуститься?
— Нет. Я сам.
Эрнани и в самом деле спустился сам, хотя дважды едва не упал, настолько узкой и неудобной была лестница. Рассказать Эридани о встрече? Зачем? Хотя, если правда так или иначе всплывет, он не станет лгать, просто не скажет о булавке с розой. В конце концов, она еще может пригодиться ему самому, а Ринальди избрал свою участь сам. Его не спасти…
10. Мастер
Эрнани сидел у окна, на его коленях лежала раскрытая книга, но вряд ли юноша думал о том, что в ней написано. На скрип двери он обернулся и широко раскрыл глаза, став неимоверно похожим на Ринальди.
— Диамни… Я думал, урока сегодня не будет.
— Его и не будет. — Художник сел напротив своего ученика. — И все-таки я пришел ради живописи.
— Да?..
Дети Заката, сколько безнадежности в этом голосе! Бедняга был бы счастлив, узнав правду, но тот, кто подстроил Ринальди ловушку, знал все о том, что происходит во дворце. Нельзя рисковать. Тот, кто слушает, если он, разумеется, слушает, не должен сомневаться, что Диамни Коро думает только о картине, на которой Ринальди суждено изображать демона.
— Эрнани, надеюсь, ты меня поймешь. Возможно, сочтешь безумцем, но поймешь. Для меня главное в жизни — искусство. Мир, война, любовь — это для других. Я живу лишь тем, что переношу на свои холсты…
— Да, я знаю. Чем я могу тебе помочь?
— Я не успел закончить эскиз. Суд оказался слишком коротким…
— Я… Я не понимаю тебя…
— «Возгордившийся» был бы моей лучшей работой, если бы я успел зарисовать лицо Ринальди в три четверти. Сначала мне казалось, что лучше сделать в фас и поместить его в центре композиции, но вчера, вернувшись домой, я понял, как ошибался. Это открытие перевернуло всю мою жизнь. — Боги, оказывается, можно говорить правду и при этом чудовищно лгать! Вчерашний вечер и впрямь все изменил. Сумасшедший художник умер, и даже Абвении не знают, кто родился. — Эрнани, я должен увидеть эпиарха Ринальди и зарисовать его лицо в три четверти.
— Ты… Ты хочешь пойти в башню и… И рисовать моего брата?!
— О да, — подался вперед Диамни, — ведь завтра будет поздно.
— Завтра будет поздно, — медленно повторил Эрнани. — Да… завтра будет поздно. Я никогда не смогу научиться рисовать, потому что… Потому что не могу заменить жизнь холстом. Я — живой, пусть больной, пусть слабый, но живой, а ты — нет…
— Возможно. — Пусть Эрнани его возненавидит, но он добьется свидания. — Однако живые становятся мертвыми, а искусство вечно.
Юноша ничего не ответил, молча изучая художника так, словно видел его впервые. Послышался шум, что-то стукнуло — похоже, ударили деревом о камень, скрипнула дверь. Кто-то пришел, а он не успел добиться своего. Теперь Эрнани воспользуется случаем и прекратит мучительный разговор. Неужели придется сказать правду? Видимо, так. Он вернется позже и скажет все как есть…
— Мне надо поговорить с тобой, брат. — Эридани Ракан стоял на пороге, а стук… Стражники ударили древками копий в пол, приветствуя повелителя.
— Хорошо, — худенький светлоглазый мальчик, который вот-вот станет наследником престола, поднялся, приветствуя анакса, — я готов. Диамни просил разрешения навестить… ему нужно закончить картину…
— Какую?
— «Возгордившегося».
— Что ж, он прав, — губы Эридани сжались, — тебе придется учиться безжалостности, Эрно. Для анакса, если он анакс, так же, как и для художника, если он художник, существует только главное. Для анакса — государство, для художника — картина. Мастер, то, что нужно для рисования, при тебе?
— Да, мой анакс.
— Сколько времени тебе понадобится?
Пять минут, чтобы сказать правду, и полтора часа, чтобы ее скрыть.
— Не менее трех часов, государь.
— Они у тебя будут. Можешь идти прямо сейчас. Каннио!
На пороге появился человек, похожий на волкодава.
— Отведи мастера Диамни к эпиарху Ринальди. Он будет рисовать.
…Коро готовился спуститься вниз, а его повели вверх. Подъем казался бесконечным, узкая лестница кружила и кружила, ноги едва помещались на стертых ступеньках. Наконец они пришли. Еще одно разочарование! Стражник не стал греметь ключами, отпирая замки и отодвигая засовы, а забарабанил в окованную бронзой тяжеленную дверь, которая тотчас распахнулась, и на пороге вырос хмурый высоколобый монах, больше похожий на ученого, чем на палача.
— Вот, — заявил стражник, — художник… Прислали… Демона рисовать.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
