Махмуд не пытался скрыть своей растерянности. Да, он сегодня крупно поссорился со своими товарищами; но поднимать на них руку?.. Нет, этого у него и в мыслях не было.
— Что же ты молчишь, батур, или проглотил язык?..
— Брось говорить о таких вещах, Модан…
— Повинуюсь, мой господин. Если бы не ты сам, я не мешалась бы со своими советами. Товба, товба[121]!.. И кого только я собиралась учить!
Модан расплакалась. Махмуд вконец потерялся от се слез.
— Не сыпь соль на свежие раны, Моди… Они и так болят… — бормотал он, поглаживая ее по голове. — Что ты хочешь от меня?.. Ладно, все будет по-твоему…
— Я ничего не хочу!.. Разве я говорю — иди, режь, убивай своих друзей? Наоборот — беги, бросайся перед ними на колени, вымаливай прощение!..
— Ведь я сказал — пусть будет, как ты желаешь, — поугрюмел Махмуд.
— Как я желаю?.. Нет, поступай, как знаешь сам!
— Я не могу оставаться рядом с Ахтамом.
— Запомни — это твои слова!.. И не бойся. Как только ты встанешь во главе, все соберутся под твое знамя! И увидишь — Ахтам и Маимхан сами последуют за тобой!
— Тебе не сумеет противиться даже камень, — говорил Махмуд, прижимая к груди Модан.
2
Триста джигитов из отряда Махмуда, «заблудшие», как назвали их остальные, последовали за своим командиром. Они покинули Актопе и в тот же день вступили в Дадамту. Еще недавно цветущее селение лежало в дымящихся развалинах, уцелело всего несколько домов: по приказу длиннобородого маньчжурские солдаты разорили и предали огню «воровское гнездо» — родину Маимхан, Хаитбаки и других повстанцев. Кроме стариков и старух, здесь никого не осталось. Маньчжуры не тронули хозяйство Норуза, укрывшегося в городе, и люди Махмуда разместились в усадьбе старосты и в случайно сохранившихся дворах.
Обрадованные приходом повстанческого отряда, старейшины села явились приветствовать Махмуда. Поцеловав кузнецу руку, они прочитали молитву, которая кончалась словами: «пусть аллах сохранит вас на верном пути», и, поглаживая бороды, ждали разговора. Но Махмуд ничего не спросил, никого не выслушал. Облокотясь о подушки и подкручивая усы, он сказал всего несколько слов:
— Я сам буду вести войну. Маимхан и Ахтам не поднимутся с места, как зажиревшие наседки. Я бросил нянчиться с этими болтунами, теперь все узнают, чего я стою.
Старейшины переглянулись, не веря своим ушам.
— Сегодня мои джигиты отдохнут, — продолжал Махмуд, — а завтра мы возьмем штурмом Баяндай. Потом я захвачу Кульджу и создам Исламское государство… Понятно?
Никто не проронил ни звука, головы стариков склонились еще ниже.
— А теперь ступайте… И можете считать себя подданными Исламского султаната.
Старейшины вышли на улицу, точнее — туда, где раньше была улица, а сейчас простирался огромный пустырь в грудах обугленных обломков.
— Да, вот тебе и Исламский султанат, — пробормотал один.
— А чего еще было ждать нам, горемыкам? — вздохнул другой.
— Не будь простаком, вроде Ахтама или Маимхан. Твое слово должно стать острием сабли, твой взгляд — грозой; подобно султану, ты должен одним своим видом внушать страх и покорность… Ты понял меня, мой батур? — Модан легонько стукнула пальцем по лбу Махмуда. Они остались в комнате вдвоем, их никто не слышал.
— Повинуюсь, мой мудрый визирь!
— Пусть больше не называют тебя твои джигиты Махмуд-акой, «сардар»[122] — так следует именовать тебя отныне. А когда мы возьмем Кульджу, ты будешь Махмуд-пашой.
— Как же теперь называть тебя, родная?
— Мое имя должно соответствовать твоему. Но слушай меня дальше, мой сокол: сегодня мы устроим праздник, чтобы джигиты оценили твою щедрость. А после праздника, если пожелаешь, обручимся…
— Балли, балли… Дай же мне отведать меда твоих губ…
Не откладывая, стали готовить веселый пир, закололи черного быка из стада Норуза. При этом вспомнились Модан слова, которые однажды произнес Хаитбаки: «Наш Махмуд — вроде того черного быка у Норуза…»
«С одним быком покончено, — подумала она, — второй не переживет следующей ночи».
Среди тех, кто шел за Махмудом, было много мясников, поваров, пекарей, им ничего не стоило приготовить шашлык, а хлопотунья Модан помогла откуда-то раздобыть вина. Этой ночью в Дадамту прирезали на жаркое последнюю птицу. И вот уже разостланы скатерти, расставлены переполненные блюда, и Махмуд восседает на супе, на мягкой корпаче из красного бархата, вокруг расположились джигиты, преданно смотрят они в лицо своему сардару, и глаза блестят в предвкушении веселья. Пылают светильники — никогда не горело их столько во дворе скупца Норуза. Махмуд празднует!..
— Сегодня, — говорит он, медленно, с расстановкой произнося слова, как учила его Модан, — сегодня устроил я этот пир в честь моих верных джигитов, которые не покинули меня…
— Хашкалла, наш сардар! — грянуло вокруг. Первым поднялся имам, облачившийся ради такого события в желтую чалму, за ним поднялись остальные.
— Радуйтесь и ликуйте под нашей защитой и покровительством!
— Слава тебе, наш сардар!..
Отвыкшие от обильной пищи и вина джигиты вскоре захмелели, пьяным смехом и буйными голосами зазвенел двор, и никто уже не стеснялся, не замечал своего сардара. Давно так не отводили душу джигиты: пляски и песни, громкий хохот и беззаботные шутки. Сам хаким Хализат, которого не удивили бы и пиры Джамшида, на сей раз прикусил бы язык…
В разгар веселья Махмуд скрылся во внутренних покоях со своей возлюбленной. Он еще не видел, чтобы его Модан была так щедра на ласки. Сладчайшим вином наполняла, она рот — и Махмуд пил из ее губ, как из кубка. Нежной голубкой ворковала она, приникнув к его груди. Дразнила своей бесстыжей ослепительной наготой, манила, распаляла-и выскальзывала, как рыба, из дрожащих от нетерпения рук Махмуда…
Еще не начало светать, еще «заблудшие», пропировав добрую половину ночи, спали мертвым сном, когда маньчжурские солдаты, словно саранча, со всех сторон окружили Дадамту. Никто, кроме Модан, не подозревал о происходящем. Стиснутая сонными объятиями Махмуда, она нетерпеливо считала минуты, вслушиваясь в ночную тишину. Уж не попался ли этот жалкий Саляй?.. Он всех предаст и продаст, с ним лишишься не то что награды — головы… А если они не успеют сегодня?.. Но длиннобородый не из тех, кто пропустит момент…
Откуда-то издалека прозвучали выстрелы… Теперь ближе… Ближе…
— Слава аллаху! — прошептала Модан, никогда не поминавшая бога, и, мягко высвободясь из рук Махмуда, оделась. Тем временем стрельба нарастала. Уж доносились возгласы солдат: «Ша, ша, ша!» Модан, не колеблясь, вытянула из ножен на стене кинжал Махмуда, но едва занесла его над спящим, как в дверь загрохотали. Модан, досадливо прикусив губу, быстро вложила кинжал в ножны и впустила джигитов…
