ведь лодырей уже нельзя бить палками, их можно только меньше кормить. Сердце мое болит за него, за Египет и за его бога, хотя в богах я ничего не понимаю и не хочу понимать, потому что я солдат. Могу тебе только сказать, что многие, очень многие погибнут из-за Атона, а ведь это безумие, ибо боги, наверное, существуют не для того, чтобы сеять в народе смуту, а для того, чтобы народ мог жить спокойно.
И еще он сказал:
– Завтра Амон должен быть свергнут, и я не стану о нем тосковать – Амон слишком разжирел, чтобы уместиться в Египте рядом с фараоном. Государственная мудрость требует свалить Амона, фараон унаследует от него несметные богатства, которые еще смогут его спасти. Всех остальных богов он может перетянуть на свою сторону, если будет действовать разумно, ибо их жрецы, соседствуя с Амоном, оказались в тени и очень завидуют ему. Фараон мог бы подчинить их себе, установив в Египте власть многих мелких богов. Но Атона не любит ни один жрец, а сердцами народа управляют жрецы, и особенно жрецы Амона. Поэтому все пойдет прахом.
– Но, – сказал я, – Амон достоин ненависти, его жрецы слишком долго держали народ в невежестве и душили всякую живую мысль, без позволения Амона никто не смел и слова сказать. Атон же обещает свет, свободу и жизнь без страха, а это большое дело, очень большое дело, друг мой Хоремхеб.
– Не знаю, что ты имеешь в виду, говоря о страхе, – отвечал Хоремхеб. – Страх – узда для народа; если боги держат народ в страхе, для опоры власти не требуется оружия. В этом отношении Амон хорошо выполнял свою задачу, и, если бы он верно служил фараону, он был бы достоин своего положения, ибо без страха невозможно управлять ни одним народом. Атон же, с его добротой и любовью, – очень опасный путь.
– Он более велик, чем ты думаешь, – сказал я тихо, сам едва понимая, для чего я это говорю. – Может быть, неведомо для себя и ты, и я носим его в себе. Если бы люди поняли его значение, он мог бы освободить все народы от страха и невежества. Но ты, вероятно, прав, и многим придется умереть за него, ибо вечные ценности обычным людям можно внушить только насильно.
Хоремхеб поглядел на меня с досадой, как на ребенка, который говорит глупости в присутствии взрослых. Его лицо потемнело, он нашаривал на скамье плетку, чтобы стегнуть себя по ногам, ибо напиток уже начал действовать на него, но, не найдя ее, немного смутился и сказал заносчиво:
– До тех пор, пока человек останется человеком, пока он будет жаждать собственности, не утратит азарт и страх, до тех пор, пока существуют люди с разным цветом кожи, существуют разные языки и народы, – до тех пор богатый будет богат, бедняк – беден, сильный будет управлять слабым, а хитрый – сильным. Атон же хочет всех уравнять, даже раба с богачом. Здравый смысл подсказывает мне, что это безумие, и это настолько ясно и очевидно, что я не хочу об этом даже говорить, это только мешает мне и путает мои мысли.
– Вавилоняне утверждают, что, согласно расположению звезд, начинается новый год Земли, – сказал я тихо. – Наверное, Атон возьмет власть в свои руки и его власть сохранится, покуда ворон не побелеет, а река не потечет вспять, как поют жрецы в храме Атона, – добавил я, хотя и сам не верил своим словам.
Хоремхеб допил чашу до дна и посмотрел на меня с жалостью, но напиток поднял его настроение, он пришел в хорошее расположение духа и сказал:
– С тем, что Амона пора свергнуть, мы, наверное, оба согласны, но, если так должно случиться, это нужно делать тайно и неожиданно, в ночной тиши и одновременно во всей стране, самых главных жрецов надо казнить, остальных отправить на рудники и в каменоломни. А фараон в своем безумии хочет сделать это все открыто, перед лицом народа и своего бога, только ведь его бог – это солнечный диск, в нем нет ничего нового – не так ли? Как бы то ни было, это безрассудство, из-за которого прольется много крови, я не согласился участвовать в таком деле, потому что он не предупредил меня о своих намерениях. Клянусь Сетом, знай я заранее, чего он хочет, я бы все хорошенько обдумал и свалил Амона так неожиданно, что он, наверное, и сам не успел бы заметить, что произошло. А теперь все известно каждому уличному мальчишке в Фивах, и жрецы в храмах натравливают народ сражаться с Атоном, так что мужчины ломают деревья, вооружаясь дубинами, а женщины идут в храмы, скрывая под одеждой стиральные вальки. Клянусь соколом, мне хочется плакать, когда я думаю о безумии своего фараона.
Он опустил голову на руки и склонился к моим коленям, оплакивая грядущие страдания Фив. Мерит принесла ему третью чашу «крокодильего хвоста» и с таким восторгом глядела на его широкую спину и крепкие мускулы, что я сердито велел ей убираться и оставить нас вдвоем. Я попытался рассказать Хоремхебу о том, что разведал по его поручению в Вавилонии, в стране хеттов и на Крите, но заметил, что крокодил уже ударил его своим хвостом и он крепко спит, положив голову на руки. Так он уснул в этот вечер на моих коленях, а я всю ночь оберегал его сон, слушая, как шумят в кабачке воины, ибо хозяин и Каптах сочли своим долгом ублажать их, чтобы они ревностнее оберегали дом во время беспорядков. Шум не смолкал всю ночь, и воинам, очевидно, было весело, а я терзался мыслями о том, что в каждом фиванском доме точат ножи и серпы, заостряют деревянные колья и оправляют в медь кухонные скалки, чтобы они стали тяжелее. Никто, наверное, не спал этой ночью в Фивах, даже фараон, но Хоремхеб спал крепко. Может быть, потому, что он родился воином.
2
Толпы народа всю ночь бодрствовали во дворах храма Амона и вокруг него, бедняки сидели на прохладных цветниках, жрецы приносили бессчетные жертвы на всех алтарях и раздавали народу жертвенное мясо, хлеб и вино. Высокими голосами они славили Амона и обещали вечную жизнь каждому, кто верит в него и не пожалеет ради него собственной жизни. Жрецы могли бы предотвратить кровопролитие, если бы захотели. Им достаточно было отречься от Амона и смириться с новым богом, тогда фараон позволил бы им спокойно уйти и не стал бы им мстить, ибо его бог
