Болезнь в Копаново даром не прошла. Он сетовал: "Что за мерзость — сердечные приступы с тяжелой рвотой, обмороки (неожиданно, например, в метро), а главное — безобразная ограниченность в движениях"[602].
Д. Л. Андреев. Рисунок Г. Б. Смирнова. 1957
Пользоваться гостеприимством родителей жены Андреев хотел как можно реже. Двоюродному брату он так рисовал ситуацию:
"Ал<ексан>др Петрович работает большей частью дома, в той же комнате; а у Аллы громоздкая оформительская работа; а мне для работы нужен покой и тишина; а нервы у всех никуда не годятся; а у нас с Юлией Гавриловной>были уже инфаркты; а из длительного отпуска я привез (гл<авным> образом в голове) материалы, требующие немедленной обработки; а… еще 10 "а""[603]. Теща, самоотверженно заботясь о дочери и зяте, все же поговаривала: "Избави нас, Боже, от гениев!"
Через неделю после возвращения из Копаново, проводив брата, они перебрались в Перловку, на дачу к Смирновым, старым друзьям. Здесь Андреев гащивал до войны, помнил гостеприимный флигелек с верандой.
У них продолжался "организационный", как он его называл, период, так при жизни и не закончившийся. После прописки нужно хлопотать о компенсациях, о восстановлении пенсии, об инвалидности, о комнате — всем этим занималась жена. Езда в Москву из Перловки ее выматывала. Постоянной работы у нее не было. Наконец, удалось найти — в Медучебиздате, но с заработком более чем скромным — на чай, хлеб и сахар. Удалось получить компенсацию, но сумма оказалась смехотворной. Планы не обнадеживали. "Сейчас понемножку подготавливаю небольшую книжку стихов о природе, которую попробую выпустить в свет. На удачу почти не надеюсь, а все-таки — чем черт не шутит? Да и надо же когда-нибудь начинать"[604], — писал он Родиону Гудзенко из Перловки.
Сборник "Босиком" — единственная соломинка, за которую он мог ухватиться, чтобы "всплыть на поверхность литературы". Она казалось то сулящей кое — какие, пусть неблизкие, "заманчивые перспективы"[605], то "попыткой, заранее обреченной, почти наверняка, на неудачу"[606]. В сборник он включил 52 стихотворения из разных циклов о природе, главным образом "трубчевские". "Роза Мира", ставшая первоочередным незавершенным делом, продвигалась медленно. Но продвигалась почти ежедневно.
"Вечером, совершенно уже выдохнувшиеся, коротаем время у лампы, причем жена что-нибудь шьет или вяжет, а я читаю вслух Тагора или Диккенса"[607], — сообщал он о дачной жизни.
"Должен признаться, вообще, что настроение очень пониженное, депрессия, свойственная маниакально — депрессивн<ому>психозу, началась на этот раз в апреле и до сих пор не поддается преодолению, тем более что внешние обстоятельства мало ему способствуют. Работоспособность пониженная, т. е. все делаю плохо и медленно"[608] — писал он Юрию Пантелееву, после Института Сербского отправленному в Потьминский лагерь. Пантелееву, несмотря на безденежье, он послал деньги, извиняясь: "Простите меня, пожалуйста, за микроскопичность денежн<ого>перевода. Как только наладится работа и мы хоть немного вылезем из всех дыр, я с огромной, величайшей радостью постараюсь быть Вам полезен. Ведь Вы для меня — не просто знакомый, а один из немногих людей, с которыми, несмотря на различия во многом, завязались какие-то душевные нити, кажущиеся мне прочными и не случайными"[609].
Еще откровеннее письмо Морозовой: "Дорогая Татьяша, я не писал, главным образом, потому, что был загружен работой и каждый день после ее окончания был уже не способен ни на что.<…>Теперь на днях надо ехать к Чуковскому, но он живет в Переделкине, и я никак не могу собрать сил, необходимых на такую поездку. В Москве я за это время был один раз и потом едва донес ноги до Перловки. Все дела — комнатные, пенсионные и пр<очие>стоят на месте, т. к., живя в Перловке, двигать их невозможно. Тут мы пробудем, очевидно, числа до 10 окт<ября>, а куда двинемся потом — одному Богу известно — быть здесь дольше невозможно по вышеупомянутой причине. Алла получила работу, приносящую мало денег, но неимоверное количество хлопот, разъездов и т. п. Она героически пытается совместить рисование плакатов, поездки в Москву, живопись (иначе ее выставят из МОСХа), уход за мной и хозяйство. В последнем огромную помощь оказывает Ир<ина>Усова, но через несколько дней она возвращается в Москву.
Настроение все время угнетенное…"[610]
Ирина Усова самоотверженно решила помочь любимому поэту, взять на себя "возню с керосинками". Она, по ее словам, перенесла на это время отпуск, нашла в Перловке комнатушку поблизости от смирновской дачи. "К определенному часу они приходили ко мне обедать, после чего Алла уходила к себе, а мы с Даней отправлялись в ближайший лесок (Даня, конечно, босиком, несмотря на начавшиеся сентябрьские заморозки), расстилали одеяло, усаживались, и Даня читал мне свои "Миры возмездия"…"[611].
В солнечный день конца сентября, собравшись с силами, Андреевы поехали в Переделкино к Чуковскому. Беседовали на верхней открытой террасе дачи. Корней Иванович, как всегда с гостями, был красноречив, обаятелен, артистичен. На присутствовавшего при встрече поэта Льва Озерова Андреевы произвели впечатление людей изрядно намытарившихся, измученных. Портрет Даниила Андреева нарисован Озеровым через десятилетия, сквозь дымку времени, и очевидно, под воздействием стихов "смуглого поэта", прошедшего огонь, воду и медные трубы. Но все же портрет верен. "Передо мной сидел незнакомый мне человек, необычайно привлекательный даже при незнании того, кто он и какова его судьба. Было сразу же видно, что этот человек много страдал. Более того, все его непомерные страдания соединились, сплавились, ссохлись и перешли в новое качество. Это качество можно было определить как сосредоточенную духовность. Как выход от великомученичества и долготерпения к победоносному владению собой, своей судьбой, к прозрению путей России и мира.
Не скажу, что взгляд Даниила Леонидовича был отрешен и не интересовался встречей у Корнея Ивановича. Нет, Даниил Леонидович был здесь, он не только присутствовал, но и молча был включен в про исходившее действо. Более того, его молчание было говорящим, быть может, даже незримо влияющим на ход беседы. Есть редкие характеры среди людей, характеры, которые обладают не столько искусством, сколько силой влияния на присутствующих. Ученые пустили в ход словцо — биополе. Можно это назвать и по — другому. Взгляд Лермонтова, по свидетельству современников, был словом, был действием самым решительным. Даниил Леонидович молчал. Алла Александровна молчала. Я помалкивал"[612].
Корней Иванович рассказывал о знакомстве с Леонидом Андреевым живописно и с пафосом, показал его письма. Помочь обещал и, конечно, помог. Даниил Андреев передал ему повесть брата "Детство", с помощью Чуковского позже ставшею книгой. "Повесть об отце" до войны публиковалась в Париже, в "Русских записках", но Вадим Андреев очень хотел издать ее на родине. Она — лучшее его сочинение. "Для меня самого знакомство с этой книгой имело очень большое значение, — писал Даниил Андреев брату. — В первый раз я уяснил себе трагедию чернореченского дома во всей ее глубине, многозначительности и сложности. Написана вещь превосходно…"[613].
В начале октября жизнь в Перловке осложнилась. "С наступлением холодов это местообиталище оказалось чревато рядом неудобств, — писал он Ракову. — Главное — чередование (или даже совмещение) холода и духоты.<…>Я из-за сердца могу ездить в Москву очень редко и только на несколько дневных часов. Каждая такая поездка — для меня целое предприятие. Зато Алла Ал<ександровна>героически мечется между Перловкой и Москвой, пытаясь продвинуть наши дела, выполняя заказы для Медучпедгиза, ведя хозяйство — и, конечно, совершенно не успевая заниматься живописью. Ее мучает неврит и жестокое малокровие. Больно смотреть на ее самоотверженную борьбу с жизнью за наше местечко под солнцем: в настоящем состоянии я являюсь не столько помощником, сколько обузой, и, конечно, только настоящая любовь помогает ей тащить эту ношу"[614].
Благодаря влиятельной протекции Чуковского, появилась надежда на литературный заработок — обещано редактирование перевода для издательства иностранной литературы. Но Даниил Андреев поглощен "Розой Мира". "Пока эта (или подобная) работа еще не отняла у меня досуга, спешу использовать его на работу для души; но это — нечто до того нескончаемое, что даже привставая на цыпочки, не вижу вдали ничего, кроме уступообразного нагромождения глав"[615], — сообщает он Льву Ракову О том же пишет и двоюродному брату: "О Владимирском периоде я не жалею. Он дал мне столько, сколько я, суетясь в Москве, не получил бы и за 30 лет, но беда в том, что я принадлежу к тому сорту людей, которые, приобретя что-нибудь ценное, жаждут придать этому подходящую форму и поделиться с другими. Вот теперь и стоит передо мной задача — выполнить это при минимуме благоприятных внешних условий"[616].
