Читаем без скачивания Носорог для Папы Римского - Лоуренс Норфолк

Лев хмурится и отворачивается. В этот день он не должен беспокоиться о прошлом. Руфо ему служит, Руфо и ему подобные. Он ими доволен, но не желает обременять себя всем этим сейчас. Единственное, чего он хочет, — хорошо поразвлечься. А-а, думает он, наконец-то, вот и послы.

Последовавшие речи приканчивают все, что осталось от его хорошего настроения, поскольку Вич и Фария, к неудовольствию присутствующих, демонстрируют свое тупоумие. Они указывают на обшарпанный корабль, потом на команду, выстроенную на палубе, — моряки довольно нестройно снимают шляпы и кланяются, когда корабль наконец отчаливает. Похожи на плохо подобранных кукол, уныло думает Лев: коротышка — дылда, коротышка — дылда… А один настолько крупнее всех остальных, что и сам корабль предстает каким-то недомерком, этаким отправляющимся в океан корытцем, причем посланники расписывают его в таких экстравагантных выражениях, что Лев готов рассмеяться. Но он уже слишком утомлен, чтобы смеяться, и слишком раздражен. И зачем только он выбрал своими клоунами этих тупиц?

А еще хуже то, что Руфо никуда не собирается уходить. Он так ли стоит внизу, жестикулируя и препираясь со швейцарцами, которые загораживают ему проход. Он появляется рядом с паланкином, когда Льва несут обратно по набережной. Он оказывается также и на пирсе, где Лев, избегая его взгляда, смотрит в море, в котором корабль-недоросток усох до размеров гребной лодки. А затем Руфо обнаруживается на барке, и это последняя капля.

— Что?! — рявкает Лев своему наемнику, сидящему на другом конце, но тот не отвечает или же медлит с ответом.

Но вот, вместо ответа, он поворачивается и указывает на предмет, к которому недавно был прикован его собственный уклончивый взгляд: это кусочек дерева с лоскутком паруса, подпрыгивающий среди надоевшего до смерти водного пространства, которое Лев созерцает уже несколько часов. Лев смотрит туда, затем переводит взгляд на Руфо.

— Итак?

III. Плавание судна «Носса Сеньора да Ажуда» из порта Гоа в залив Бенин зимой 1515 и весной 1516 года

Появились еще пять клубов дыма и несколько мгновений повисели в воздухе, прежде чем их развеял восточный ветер. Через несколько секунд донеслись звуки, несколько мягких буханий, на таком расстоянии совершенно безобидных. Тревогу подняли, едва только рассвело. Отряд Идалькао был на марше на Гондалиме. Люди Трухильо отошли через реку к форту Сан-Паулу у Бенастерима. Брод, над которым он стоял, пока еще удавалось удерживать. Позже возникли панические слухи об эскадроне, разумеется, ложные, а затем на противоположном берегу Мандови появились канониры, но в двух или трех тысячах шагов[53] выше по течению от порта. Люди, размещенные на островах Чорао и Дивади, оставались на своих постах, и сам Гоа был в безопасности. Этого нельзя было утверждать о речном фарватере, проходившем едва ли не в двух сотнях шагов от берега, прямо под пушками. Канонада служила предостережением. Затем нахлынул порыв ветра, и паруса вздыбились, как если бы по ним ударили ветряным кулаком, после чего послышалось глухое потрескивание парусины, когда они снова опали в полном бессилии. Двое людей на причале и все матросы на переполненной палубе быстро посмотрели наверх.

— Так продолжаться не может, — пробормотал Тейшейра. — Этот ветер выдохнется, и мы проторчим здесь до святого Мартина.

Но секундой позже ветер поднялся снова, и работы на борту корабля возобновились. Это был неф в две сотни тонн, бочкообразный, с высокими баком и ютом. Однажды он уже совершил carreira[54], но бимсы его оставались прочными, а штифты — тугими, так уверял герцог. Ящики, тюки, упаковочные клети и бочки теснились на всех трех палубах и даже высовывались с бортов, где их найтовили к доскам, которые затем приколачивали гвоздями к бархоуту. Два баркаса удерживались на парусиновых стропах, подвязанных позади якорных цепей. В трюме под палубой уже размещался истинный груз «Ажуды». Пока паруса распускались, а лини свертывались в бухты и укладывались, матросам приходилось карабкаться через разнообразные препятствия. Работали они вроде бы споро, почти молча и по большей части обходясь без приказов. Все были туземцами, в основном — «канари» (как португальцы прозвали индийцев). Они держались поближе друг к другу, как на берегу, так и на борту. И тогда у Тейшейры возникла мысль, как это было уже несколько раз, то ли увлекательное рассуждение, то ли вопрос: так ли необходим тот, кого они ждали?

— Где же он? — пробормотал он, обращаясь главным образом к самому себе. Товарищ его не отозвался.

Он отвернулся от корабля, устремив взгляд вдоль причала, на котором они стояли, вниз по реке, мимо суматохи, царившей на верфи, в сторону соляных залежей, где небольшие конические кучки кристаллов, казалось, излучали собственный, режущий глаза свет. Солнечный свет, игравший на воде, тоже был слишком сильным, подрагивающим и пульсирующим. Здесь все было чрезмерным. Он никак не мог понять ни этой местности, ни населявших ее людей.

Тот, кто стоял с ним рядом, пожал плечами.

— Чтобы отплыть, нам требуется еще полсажени глубины. По крайней мере еще один час. Прилив должен усилиться.

Он поднял руку, чтобы ветер обдул пот с его ладони.

Такой ветер для этого времени года был необычен. Он увлечет корабль вдоль по реке, пронесет поверх отмели и доставит в открытое море, если только продержится, а также если канониров Идалькао этот их прорыв застанет врасплох… И если дон Франсишку когда-нибудь вспомнит, что корабль отплывает сегодня, подумал Тейшейра.

Затем послышались какие-то крики, и в городе, раскинувшемся позади, раздались три выстрела. Горячие головы, подумал он. Люди Идалькао не могли оказаться на острове. Истрепанные нервы, не более того. Казалось, никогда не будет конца этим атакам, совершаемым с единственной целью — выдрать из них душу, подобно тому, как зной, лихорадки да густой от испарений воздух обгладывали плоть с их костей. Он видел, как в людях, находившихся здесь, укоренялись либо глубокая безнадежность, либо аппетит, сам себя пожиравший и все же не находивший себе пищи, этакий неутолимый голод. То были различные виды пустоты, и герцог умело пользовался ими — или каким-то образом заполнял. Без него люди здесь были не более чем жертвами кораблекрушения, у которых осталась одна мысль: надо за что-то цепляться, иначе от страха утонешь. С ним они были пионерами, первооткрывателями, расширявшими владения короны дона Маноло… Дух Альфонсо был и течением под ними, и попутным ветром, и компасом, указывающим вперед. Но сам он человеком Альфонсо не был. Вы окажетесь в одиночестве, но не будете одиноки. Слова дона Фернана де Переша. Я буду помогать из Айямонте.

Так дуй же тогда посильнее, с горечью подумал Тейшейра. На дальнем берегу появилась еще одна гроздь дымовых шариков, которые на этот раз рассеялись медленнее. Ветер был каким-то припадочным, затишья чередовались с порывами.

— Они будут повиноваться вашим приказам, если дойдет до этого? — спросил он у своего спутника.

Гонсалу опустил взгляд на настил причала. Среди христиан он был лучшим лоцманом на острове — или же был когда-то. Теперь он занимался фермерством на участке близ Панхима, но более удаленном от моря, и жил с канарийкой, которую взял себе в жены. Стало быть, он casador[55], и распознать, насколько он лоялен, нелегко. Тейшейра не знал, какой договор заключил с этим человеком Афонсу, чтобы тот участвовал в плавании. Проходил он под именем Гонсалу, хотя герцог намекнул, что это не то имя, под которым он прибыл сюда из Португалии. Он покачал головой, однако невозможно было понять, утвердительно или отрицательно.

— Я сам его разыщу, — сказал Тейшейра.

Песчаная тропинка, шедшая от причала, проходила через частокол у ворот Санта-Катарина, а затем расширялась, переходя в руа Дирейту — прямой спинной хребет города, от которого, загибаясь, словно ребра, отходили более узкие проезды. Несколько торговцев установили на базарной площади свои лотки, но большинство их сегодня остались по домам. Некто по имени Мота, degregado[56], прибывший несколькими месяцами раньше его самого, вел туда группу перепуганных туземцев и mestiços[57]. Лошадь Тейшейры, уже проданная в предвидении отъезда, которой он, однако, еще пользовался в этих обстоятельствах, ждала под навесом. Он велел одному из туземцев оседлать ее.

— Они атакуют Бангвиним, — крикнул ему Мота. — Два их отряда высадились у источников. Вперед!

— Кто уполномочил вас командовать этими людьми? — с вызовом обратился к нему Тейшейра, и тот обнажил два ряда желтых зубов, но ничего не ответил.

Тейшейра забрал узду из рук туземца и сам закончил седлать свою лошадь. Вскочив на нее, он спросил у Моты, не видел ли тот дона Франсишку. Мота пожал плечами, выказывая обиду и нерасположение. Никаких отрядов у Бангвинима не было. Мота знал об этом так же хорошо, как и он. А дон Франсишку находился в трех милях отсюда, у Бенастерима, поскольку был фидалгу[58] старой закалки и, ничего другого не зная, не мог не броситься в самую гущу схватки. По крайней мере, так рассуждал Тейшейра, ничего другого не зная.