головой:
– Э, не… Вот твоя Матрена что? А?
Мужик в ответ смущенно переспрашивал:
– Что?
– А-а! До света встанет, корову подоит, в стадо ее выгонит, свиней накормит, каждую животину обиходит, а только уж потом за себя берется. А тогда уж и есть не хочется. А моя? Спи, сколько хошь! Из животины одни куры, а курица птица хоть и дурная, зато нетребовательная, покормил – сыта, не покормил, сама себе червя отроет и довольна. А яички несет исправно. И за курицу чего переживать? А за животину какую? Для коровы сена на зиму накоси, в хлеву порядок держи, то соломки перестели, то навоз убери, то ее подои, то она напилась много, то наелась не того…
Народ смеялся:
– Так зато от коровы молоко, а у тебя его отродясь на столе не бывало.
– А к чему мне то молоко? Пусть его детишки пьют, а мне вовсе ни к чему. Вот было бы оно у меня, так опять морока – гляди, чтоб не прокисло! А прокиснет, и вовсе морока. К примеру, захотел я огурчиков, без молока поел их, и все, а с молоком, особенно кислым, а? Что, спрашиваю, будет?
Мужики едва не вповалку валялись:
– Да к чему же огурцы обязательно с кислым молоком есть? Ты отдельно, тогда и по кустам сидеть не придется.
На стене еще долго были слышны взрывы хохота, это Ефрем доказывал преимущество жизни вовсе без домашнего хозяйства. По нему выходило, что если вовсе ничего не делать, так самое то и будет. Я не выдержала:
– Тебе бы, дед Ефрем, щуку, как Емеле.
– Какому Емеле, – живо откликнулся старик, – Косоротому? Откель у него щука, он отродясь не рыбалил.
– Сказ есть такой о щуке, которая все желания выполняла.
– А ну скажи!
Дед даже поерзал, устраиваясь поудобней, он по сидениям в доме Степана хорошо помнил, что рассказывать я умею. Пришлось рассказывать сказку о Емелином счастье, в которой все выполнялось по щучьему велению. Ох и понравилось, пришлось повторять на бис трижды. Постепенно вокруг собралось столько народа, что испугалась за целостность стены и без татарских пороков.
– Настена столько сказов знает и для мальцов, и для взрослых. – Ефрем даже глаза зажмурил от удовольствия, а потом горделиво огляделся вокруг. – То Анеина племянница.
И было непонятно, чем он больше гордится, тем, что я родственница Анеи, или тем, что он сам знаком с моей теткой. Оказалось, тем, что я столько знаю, словно в этом была его личная заслуга.
Я рассказала несколько сказок, выбирая те, в которых не слишком приходилось менять текст, а потом по требованию Ефрема прочитала вступление к «Руслану и Людмиле»:
– Ты про кота и русалку давай!
Слушатели у меня были исключительно благодарные, они не аплодировали, но сидели, затаив дыхание. Реакция на все была одна:
– Ишь ты…
Это могло продолжаться до утра, выручила меня Варвара, она потребовала дать отдохнуть и самим отправиться спать:
– Вы завтра татарам тоже сказы сказывать будете или биться с ними, супостатами?
Я невольно пробурчала:
– Испортить такой бенефис…
Едва ли Варвара поняла, что такое бенефис, она подсела ко мне, протягивая большой ломоть хлеба с салом и луковицей:
– Поешь чуть, а то в животе-то пусто.
– Я домой схожу, тут рядом. Если полезут, услышу.
– Да не полезут они ночью-то.
Вдруг до меня дошло:
– Варвара, мороз крепчает.
– Ага, холодно будет.
– А если нам сейчас ночью по стене воды налить, чтоб за ночь замерзла и схватилась? Тогда и вовсе не подступишься…
Женщина несколько секунд соображала, потом неожиданно свистнула. Чего это она? Но на свист тут же явилось несколько человек (вот атаманша-то!), выслушав объяснения, парни кивнули и куда-то помчались.
– Сейчас бадейки принесут с водой. Где тут колодец поближе?
Глядя на нас, стену принялись поливать и остальные. Мороз крепчал, зато все подступы на десятки метров превратились в сплошной каток. Это, кстати, сильно помогло поутру, когда татары обнаружили, что мы испоганили им всю малину, теперь лестницы стало невозможно ни во что упереть – скользко. Полдня пленники топорами скалывали лед, а Варвара на стене радовалась:
– Ничто, мы за ночь новое нальем!
Кроме того, мы сообразили, что поливать в мороз можно не только кипятком, но и холодной водой тоже, человек, на которого выплескивалась бадейка воды, промерзал моментально и едва мог двигаться.
Со стороны Оки стена стала совсем неприступной, а вот со стороны поля дело было худо, там и у нас возле Южных ворот быстро установили камнеметы и принялись разбивать стену и ворота.
Варвара принесла из дома большую емкость с маслом, мы добавили его в воду и снова развели под котлом костер.
– Может, туда еще и перца добавить, чтоб если в глаза, так совсем жгло?
– Ага!
Нет предела совершенству даже в деле героического сопротивления. Я собрала у Авдотьи весь перец, какой нашелся, посадив Ждана молоть скалкой еще.
– Молодец Настасья, хорошо про перец сообразила! – похвалил меня Ефрем.
«Кислоты бы серной», – мысленно вздохнула я.
У Иссадских ворот, выходивших в поле, где особенно сильно напирали, князь приказал бросать горшки с греческим огнем, но была опасность подпалить собственную стену, а до пороков горшки не долетали.
Отчаянно бились все – дружинники, сумевшие вернуться с князем в город, женщины, подростки, старики… Видя страшную, черную массу, затопившую берега Оки и все предградье, рязанцы понимали, что от этой заразы пощады не будет. Питирим сокрушенно покачал головой:
– Эти точно свора собак, разорвут и не подавятся…
Его горячо поддержал Ефрем, тот просто не мог не откликнуться, если была возможность высказать свое мнение:
– Вот чума так чума… Хуже лихоманки, ей-богу.
Довольный собой, старик отправился смотреть, не собираются ли снова штурмовать стену.
Второй день Рязань выдержала.
Собственно, это был второй день активного штурма, а до того ордынцы два дня просто стояли под стенами города, видно, надеясь, что жители с перепугу все же сдадутся без боя. Не вышло.
На третий день начали бить пороки, теперь стена ощутимо вздрагивала, в месте ударов из нее летела крупная щепа, но пока заметных разрушений не было видно. Одно плохо – более мелкие камни перелетали через заборол и падали на нас сверху. А иногда перелетали и крупные.
В ожидании штурма мы с Варварой поддерживали огонь в котле и воду в нем горячей постоянно. Для этого требовалось немало дров, но их хватало, никто не жалел на нужное дело своих заборов, а то и сеновалов с сараями. До домов пока не дошло. Никола с Авдотьей кололи и кололи дрова для нашего
