Я бросила испуганный взгляд, пытаясь узнать, где находится мама и не слышит ли она этих слов.
— Расскажи своей матери, что я насильник! — повторил он, и от гнева его голос звучал все громче и громче. — Расскажи моему папе! А затем пошлите к дедушке Хаверингу и расскажите все ему! И пусть он отдаст меня под суд, чтобы меня повесили. Повесили за то, что ты удовлетворяла свою похоть с одним мужчиной, а выйти замуж захотела за другого! Если то, что ты говорила, — правда, то расскажи им сейчас. Иначе я всегда буду считать, что ты лгунья.
— Нет! — воскликнула я. — Нет, Ричард. Нет! — Я ухватилась за его сюртук обеими руками и попыталась втащить его обратно в комнату. Ричард сопротивлялся только для вида. Я поскорей закрыла за ним дверь и прислонилась к ней. Я так дрожала, что едва могла стоять.
— Пожалуйста, не говори таких вещей, Ричард, принялась я умолять своего кузена. — Ты знаешь, я никогда не выдам тебя и ничего никому не скажу.
— Ты просто не осмелишься, — немедленно ответил он. — Ты сама знаешь, что это ложь, и тебе стыдно повторить это вслух.
— Это неправда, это неправда, — повторяла я. Я чувствовала слезы на глазах, мои щеки были мокры, но я плакала совершенно беззвучно.
— Ты хотела меня, и ты была близка со мной, — холодно проговорил Ричард. — Всякое отрицание этого есть ложь.
Я склонила голову, слезы капали так быстро, что я не успевала вытирать их, и они оставляли пятна на моем утреннем шелковом платье.
— Ты согласна со мной? — и он встряхнул меня.
— Да, — ответила я, совершенно подавленная.
— Теперь ты ни за кого не можешь выйти замуж.
Я кивнула.
— Не забывай этого, — мягко добавил он.
Я опять кивнула.
— Джеймс Фортсскью уехал. Уехал, и ты никогда больше не увидишь его. Ни один джентльмен в мире теперь не женится на тебе. Я похитил твою невинность, и ты моя. Ты принадлежишь мне.
Я не сказала ни одного слова. Тогда Ричард мягко поцеловал мою склоненную голову, вышел из комнаты и легко взлетел по лестнице в свою спальню. Ему надо было упаковать свои вещи и книжки для Оксфорда.
Как только Ричард уехал, я почувствовала себя плохо. Неожиданно наступившая прекрасная погода сделала изгороди возле домов совершенно зелеными и непроницаемыми. Все деревья нашего парка сладко пахли свежей листвой. Трава на паддоке неожиданно стала такой ярко-зеленой, что резала глаза. И Си Мист гарцевала по обочине дороги так весело, будто бы молодая поросль щекотала ее ноги. Я, сгорбившись, сидела на ней, не боясь, но и не испытывая никакого удовольствия. Моя рука была тверда, и лошадь слушалась меня. Но я потеряла свою любовь к верховой езде. Я чувствовала себя так, будто было тяжелой работой добраться из одного конца поместья в другой. И я снова села на лошадь, потому что отправлялась в поле. Это советовал дядя Джон, и мама поддерживала его. Они оба считали, что я слишком бледная, и надеялись, что работа на земле вернет мне здоровый цвет лица.
Но вышло иначе.
Мы вновь и вновь пропалывали поля, пытаясь истребить толстые лопухи и хрупкие одуванчики, чтобы дать всходам свободно расти. Вовлечение меня в работу Экра было внезапным, и мне приходилось проводить в разъездах целые дни, проверяя овец с растущими ягнятами, и тучнеющих коров, чьи животы были огромны и круглы.
Клари Денч не была забыта. Экр никогда ничего не забывал. Но по мере того как земля расцветала и наливалась силой, солнце светило ярче, а чистый ветерок, дующий с холмов, день за днем приносил все более теплую погоду, хмурые лица людей прояснялись, и никто не корил меня за то, что я отказалась искать подругу в царстве теней, используя свой дар.
Ральф Мэгсон тоже ничего не забыл. Его отношение ко мне изменилось, он воздвиг между нами стену официальности, которая была хуже, много хуже, чем вспышки его гнева. Хотя мы трудились на земле бок о бок, организуя работу и проверяя всходы и скот, он никогда не улыбался мне. И когда я однажды коснулась его руки, чтобы показать ему что-то, он без слов убрал ее. Его гнев был слишком глубок для любых извинений, а у меня не было ни сил, ни храбрости обсуждать то, что случилось, с Ральфом. На земле я выполняла работу, о которой он просил меня. Дома я чувствовала себя затворницей, довольной тем, что сижу в окружении четырех стен. Вся непокорность, вся сумасшедшая храбрость Лейси, казалось, оставили меня в это время расцвета, плодородия и благоденствия.
Настал самый разгар вайдекрского лета. В небесах носились стайки птиц, леса вокруг Вайдекра звенели их неумолчным щебетом. За все годы жизни здесь я никогда прежде не видела, чтобы трава росла буквально на глазах. Люди, работавшие на постройке усадьбы, оставались там допоздна, поскольку вечера стали светлыми. И казалось, что Холл растет так же естественно и неуклонно, как все остальное на нашей земле.
Мама объявила, что она намерена создать парк, достойный нашего прекрасного нового дома. Завязав потуже ленты шляпки, она отправлялась с тремя садовниками, чтобы присматривать за тем, как они приводят в порядок сад, придают форму кронам деревьев и выкорчевывают подлесок.
Теплая погода устраивала дядю Джона, и он возобновил свои прогулки в Экр верхом на Принце, который ровным и гладким шагом шел под ним. Он не оставлял своих забот о детях Экра, но находил все меньше и меньше пациентов.
— Я пишу монографию о профилактической медицине, — обратился дядя Джон к маме, когда они вместе пили в саду кофе. — И просто действительно поражен влиянием хорошей пищи на здоровье детей. Она избавила их не только от желудочных заболеваний, но также и от множества других болезней, которые я считал происходящими от других причин.
— Да, удивительно, насколько более здоровыми рождаются дети, когда их вынашивают полный срок и рождают хорошо питающиеся матери, — согласилась мама. — Но к тому же согласитесь, Джон, не много найдется деревень, где постоянно, и притом бесплатно, практикует хороший врач.
— И еще меньше, где уроки ведет вдова баронета! — улыбнулся ей дядя Джон, — И к тому же наиболее изысканная из известных мне дам.
Мама залилась смехом.
— Только не говорите «дама», Джон! Это абсолютно устаревшее слово, и оно заставляет меня чувствовать себя на десять лет старше!
— Что ж, я действительно чувствую себя постаревшим и умиротворенным, — довольным тоном продолжал дядя Джон. — Мне кажется, что все в Экре будут необычайно здоровыми и станут жить по сто двадцать лет. И первым, кто проживет сто пятьдесят, буду я сам.
— И каков же ваш рецепт долголетия? — спросила его с улыбкой мама, подвигая ему блюдо с чудесными сырниками миссис Гау.
— Кофе и сырники после полудня, — сейчас же ответил дядя Джон. — И неторопливая прогулка часа в два. И тучный обед в три, а вечером ваша замечательная игра на фортепиано и пение.
