Сконструировать себе подобного? Ясно осознавая при этом, что получаешь эрзац?
Не тут ли скрывалась первая червоточина, подтачивающая выгодные устои вечного существования?
Психологическая травма, с которой не в состоянии справиться мозг, те самые неугодные воспоминания, закодированные природой инстинкты, которые начали причинять дискомфорт, а в прогрессе – буквально сводить с ума?
Наш механизм периодического обновления памяти, отторгающий ненужные воспоминания в глубинные слои, не означает, что такая информация утрачивается, мозг не забывает прожитого, и память о прошлом, когда они могли ЛЮБИТЬ, в определенный момент могла вырваться наружу, внося смятение и дискомфорт, ломая устои нового мировоззрения, швыряя бессмертные личности в пучину бессильной ностальгии…
Выбор. Они встали перед выбором: помнить все, бессмысленно страдая, вернуть себе плоть, а вместе с ней и конечность бытия или сделать следующий шаг, реконструируя разум?
Логинову вдруг стало зябко от собственных рассуждений.
Он машинально похлопал себя по карманам, вытащил ровную, глянцевито‑зеленую палочку, которую синтезировал для него Дрог, и прикурил импровизированную сигарету от тлеющих угольев почти прогоревшего костра.
Горький дым обжег гортань и легкие, он закашлялся в кулак, и вдруг до кричащей остроты понял: да, вот они – мелочи, которые дают знать: неважно, сколько в твоей башке кибермодулей, но ты – человек, живое существо, страдающее от дурных привычек, способное любить и ненавидеть, не теряя при этом способности к познанию.
Вечная жизнь?
Не слишком ли высокая плата за утрату человечности, со всеми ее преимуществами и недостатками.
От вдыхаемого дыма вдруг резко закружилась голова.
Что за привычка медленно убивать себя, получая при этом удовольствие?
Хорошо… Я на верном пути. Думай дальше, не отвлекайся…
Логинов мысленно спорил с собой, приказывал разуму, в нем жило сейчас сразу несколько рассудочных оппонентов, ищущих истину…
Общество ИНЫХ должно было расколоться, – подумал он. – Одни не выдержали прессинга не находящих выражения чувств и погибли, неважно как, другие повели себя более взвешенно, пытаясь устранить саму причину дискомфорта.
Забыть.
Забыть навсегда.
Но для этого им необходимо было перестроить свой мозг, внедрить в него функцию безвозвратной потери данных, наличие которых ведет к пагубным последствиям.
Значит, ксенобиане ошиблись, когда сочли, что встретились с существами, наполовину состоявшими из плоти.
Нет. ИНЫЕ к тому времени уже превратились в стопроцентных киборгов. Логинов понимал это с предельной ясностью. Ксеноморфов обманул гуманоидный облик существ, их кожные покровы, лица, сохранившие способность к мимике. Внешне они еще походили на живых существ, но внутри являлись кибернетическими организмами, нервные ткани которых были заменены искусственными нейросетями, – только так они могли решить проблему сбалансированности рассудка, удаления препятствующих дальнейшему развитию инстинктов и воспоминаний, ибо ни одна операция на живом мозге не приведет к желаемому результату, разве что необратимо травмирует его.
Они сознательно сделали роковой шаг: утратили не только возможность к эмоциональному восприятию мира, но и саму память о ней.
Их разум, основанный на искусственных нейросетях, хранил теперь только полезные данные. Они получили возможность к продолжению вечного существования, вычеркнув при этом понятие «смысл бытия» из собственного сознания.
Прояви ксенобиане разумную осторожность, ИНЫЕ до сих пор оставались бы на своей планете, не предпринимая попыток экспансии в космическое пространство, – они не нуждались в новых территориях, у них отсутствовал мотив к действию, ведь со временем шла постоянная сортировка и замещение информации: исчезали эпизоды памяти, оставшиеся от биологических прототипов, бесполезные с точки зрения киборгов, но критичные для формирования таких качеств, как характер, личность.
Ими постепенно овладевал стасис, и единственным инстинктом, которым не могло пожертвовать нарисованное воображением Логинова существо, являлся инстинкт самосохранения – именно его пробудили ксенобиане своими экспансивными действиями на планете ИНЫХ.
Механизм самозащиты, не важно, сформированный эволюцией или эквивалентно размещенный в нейросети, – это серьезный, не теряющий функциональности стимул к совершению определенных действий.
Сообщество ИНЫХ, распавшееся на отдельные элементы, ожило.
У них снова возникла потребность в осмыслении окружающего мира, прогнозировании развития внезапно возникшей ситуации (нечеткая логика, чаще именуемая фантазией), что в свою очередь пробудило потенциал творчества – получения новых систем путем синтеза имеющихся.
Они проснулись.
Из темного здания инкубатора вышел Дрог и направился прямиком к костру.
Ксенобианин что‑то нес в руках, когда он подошел ближе, стало ясно: Чужой обеспокоен тем, что люди, недавно покинувшие зал сна, предпочли расположиться на «свежем воздухе».
– Одеяла, – с трудом произнес он слово из человеческого лексикона.
Ван Хеллен приподнял голову. По укоренившейся привычке он дремал, не позволяя сознанию расслабиться, провалиться в глубокий сон.
Увидев, как ксеноморф укрывает людей отрезами живой полупрозрачной ткани, Доминик мгновенно проснулся, дрема исчезла, будто ее и не было.
– Мне не нужно! – Он приподнялся на локте, давая понять, что не спит.
– Вы все простудитесь, заболеете и умрете.
Доминик сел, скрестив ноги. Автомат уже лежал поперек колен, одна рука машинально поглаживала пластиковое цевье.
– Почему вы не остались в гнезде? – Теперь шипение Дрога можно было истолковать как ворчание. – Я сделал вкусную пищу, вы сожгли ее на огне.
Пальцы Ван Хеллена расслабились.
Нет, это не кошмар, не бред переутомленного сознания – ворчание Чужого, заботливо укрывающего спящих у потухшего костра людей, заставило его почувствовать что‑то непривычное.
Даже исходящий от ксенобианина запах уже не казался таким противным, Доминик еще не дошел до того, чтобы понимать его оттенки, придающие шипяще‑щелкающим звукам речи эмоциональную окраску, но, по крайней мере, ужин спокойно оставался в желудке, не подкатывая к горлу тошнотными спазмами.
Это и есть мир? Война между нами действительно закончена и я не сплю?
– Да, мы сожгли приготовленное тобой мясо, Ксеноб, – внезапно хохотнул он. – Садись, попробуй, это вкусно.
Дрог покосился на него, передернул плечами, очевидно, от мысли, что его действительно заставят попробовать экзотическое блюдо, но все же сел на поваленный ствол черного дерева, рядом с Логиновым. Ван Хеллен, опиравшийся спиной о шершавую кору, запрокинул голову.
– А тебе что не спится? – спросил он у Димы.
Логинов пожат плечами.
– Думаю.
Как странно порой оборачивается судьба, будто насмехается над нами…
Они сидели рядом: представители разных поколений двух рас, еще вчера воевавшие друг с другом, каждый по‑своему отчаявшиеся выжить… потрескивал остывающими углями догоревший костер, смутными тенями кружила искусственная ночь, над огромной палубой утратившего контроль, одичавшего сектора биологической ассимиляции слышались невнятные шорохи и звуки – не то зверь крался среди молодой поросли хвойных деревьев, не то полуразрушенные системы сипло дышали зарешеченными глотками вентиляционных шахт, и все это складывалось в маленькую, ничтожную по космическим масштабам, хрупкую, полуразрушенную конструкцию, песчинку материи, затерявшуюся в бездне пространства…
– Как ты думаешь, увижу я Землю? – внезапно спросил Ван Хеллен.
– Это зависит от нас самих, – без тени иронии ответил ему Логинов. – А ты, Дрог, хотел бы увидеть родной Ксеноб?
Ксеноморф повернул голову, одновременно втягивая ее в плечи, так что отчетливо хрустнули хитиновые пластины.
– Да, – прошипел он.
– Тогда чего мы тут сидим? – неожиданно спросил Логинов. – Я уже достаточно окреп, ты, – он выразительно посмотрел на Доминика, – судя по всему, выспался, давайте разбудим Андрея и попробуем подняться на командную палубу станции.
