– По-моему, она была готова продать нам дом, даже если бы это ее убило, – говорит Филлис, завершая рассказ о Другом Риелторе. – Джо ее точно убить хотел. А мне хотелось позвонить вам.
Уже предрешено, разумеется, что дом они снимут и вселятся в течение часа. Однако я, желая потешить их, веду себя так, точно ничто еще не определилось. Другой риелтор мог бы разговаривать с Маркэмами свысока, давая им понять, что они – ослы, не способные узнать выгодную сделку, даже если она мертвой хваткой вцепится Джо в яйца. Но я считаю благородным помочь людям различить трудный выбор и сделать его, подвести их к примирению с жизнью (благо это подводит меня к примирению с моей). В данном случае я помогаю им уверовать: аренда жилья есть именно то, на что они должны решиться (будучи людьми умудренными и осторожными), поощряю их фантазии насчет того, что каждый из нас, действуя в собственных интересах, да еще и в самых лучших, старается осчастливить другого.
– Ну, могу сказать, что квартал выглядит тихим, – говорит Джо, усвоивший ныне стиль отставного вояки. (Впрочем, подразумевает он, что негров нигде не видать, а это представляется ему благословением свыше.)
Он стоит на нижней ступеньке, сунув маленькие руки в карманы. На нем костюм цвета хаки, придающий Джо сходство со старшим кладовщиком склада лесоматериалов, идиотскую бородку он сбрил, облегавшие пенис шорты, «вьетнамки» и дешевые сигареты исчезли, щекастое личико приобрело выражение мирное и наивное, как у дитяти, губы бледны от вовремя принятого лекарства. (Опасность «серьезного срыва», по-видимому, миновала.) Нисколько не сомневаюсь, он заметил передний бампер моей «краун-вик», который Пол – или кто-то схожий с Полом – украсил в один из последних трех дней стикером «ОТСОСИ У БУША»; я не стал отдирать его все из того же желания кого-нибудь да потешить.
Осматривая только что подстриженную траву моего двора и саму Клио-стрит, Джо понимает, тут я уверен, что этот квартал – близкое, пусть и малое, подобие тех лучших районов Хаддама, которые ему предлагались и отвергались им из ослиного упрямства, и еще лучших, которые не предлагались, потому как он не мог их себе позволить. Однако теперь Джо кажется счастливым, а я того и желаю: пусть он положит конец несчастным месяцам беспутных блужданий, откажется от мыслей о двурушничестве экономики, о том, происходили ли в этом доме значительные события, и обратится из сварливого олуха в человека, способного совершить выбор, вглядеться в жизнь по горизонтали (что он, возможно, сейчас и делает) и перестать воевать с риелторами.
Ну а говоря конкретно, мне хочется, чтобы Маркэмы въехали в дом 46 по Клио-стрит – якобы для того, чтобы хоть как-то зацепиться в жизни, – и постепенно перезнакомились с соседями, начали переговариваться с ними с крыльца на крыльцо, обзавелись друзьями, поняли, насколько аренда жилища разумнее мелких забот по содержанию собственного дома, вступили в родительский комитет, стали устраивать для жителей квартала маленькие демонстрации гончарного дела и изготовления бумаги, работать в Американском союзе борьбы за гражданские свободы или в Лиге городов, прикидывать, сколько денег они сберегли, отказавшись от кислых финансовых императивов домовладения, да насколько улучшилась их жизнь, и, проведя здесь лет десять, перебрались бы в Сиеста-Ки, купив там на деньги, которые сэкономили, арендуя дом, кооперативную квартиру (если в 1998-м таковые еще будут существовать). Иными словами, чтобы они проделали в Нью-Джерси то же самое, что в Вермонте, – приехали, пожили и уехали, – только с куда более радостными результатами. (Консервативные долгосрочные арендаторы – это, разумеется, мечта любого домовладельца.)
– Думаю, нам дьявольски повезло с тем, что нас не затянуло в дом Ханрахана. – Джо смотрит на меня с самоуверенностью погромщика, да еще и так, точно эта мысль пришла ему в голову только что, при осмотре улицы, хотя он, разумеется, всего лишь напрашивается на мое одобрение (каковое я рад ему дать).
– По-моему, Джо, вы так и не смогли ясно увидеть себя в этом доме. И сдается мне, на самом деле он вам не понравился.
Джо продолжает смотреть на меня с нижней ступеньки крыльца, ничего иного, сколько я понимаю, не ожидая.
– Мне не понравилась тюрьма на моем заднем дворе, – говорит Филлис и нажимает на кнопку дверного звонка, и вдали, в пустых комнатах, звучат две одинокие ноты. На Филлис ее стандартный просторный наряд – сборчатая, скрадывающая бедра юбка-хаки и белая, с оборками на груди блуза, сообщающая ей дополнительную пухлость. Она старается выглядеть смелой, но щеки ее ввалились, лицо измучено, чрезмерно нарумянено, ногти сточены, глаза влажны, как будто она того и гляди заплачет без всякой на то причины. Впрочем, рыжий гриб ее прически по-прежнему аккуратен, чист и пушист. (Возможно, к ней вернулись все ее горестные помыслы о здоровье, не исключено, впрочем, что последние из дней, проведенных ею на нашей планете, просто-напросто оказались такими же тягостными, как проведенные мной.)
И все же, несмотря на все эти перемены к худшему, я ощущаю серьезные и почти одинаковые изменения в обоих Маркэмах: какие-то их костры угасли, однако зажглись другие, поменьше. А потому ясно, что они стоят на пороге неожиданного блаженства, инстинктивно понимают – им выпал счастливый случай, но еще не могут открыто принять его, поскольку до сей поры везло им совершенно как покойникам.
– Я смотрю на вещи просто, – говорит Джо, подразумевая неудачу с домом пресловутого Ханрахана. – Если кто-то успевает купить дом, на который ты нацелился, раньше тебя, это означает лишь, что он хотел получить его сильнее, чем ты. Никакой трагедии тут нет.
Он покачивает головой, подтверждая разумность сказанного им, хотя оно, опять-таки, дословно воспроизводит «риелторскую мудрость», которую я же и сообщил ему не один месяц назад, – впрочем, выслушать ее мне приятно.
– Вот тут вы правы, Джо, – говорю я. – По-настоящему правы. Ну что, пойдем посмотрим дом?
Обход пустого дома, который вы собираетесь снять (а не купить, чтобы жить нем, пока не квакнетесь), представляет собой не столько пристальное изучение, сколько бестолковый, поверхностный осмотр, основу коего составляет надежда увидеть как можно меньше того, что способно довести вас до белого каления.
Дом Харрисов, хоть я и распахнул его двери, поднял окна и в течение по меньшей мере минуты спускал из каждого крана воду, не пожелал расстаться с нерадушным стариковским запашком мышеловок и протекающих кранов, да и вообще остался сырым и промозглым. В результате Филлис переходит от окна к окну, задерживаясь у каждого, между тем как Джо направляется прямиком в ванную комнату, подсчитывая по дороге стенные шкафы. Она касается пальцами шероховатой штукатурки стен, заглядывает за синие шторы, озирая сначала близкий дом Мак-Леодов, потом узкий боковой дворик, потом задний, где стоит под утренним солнцем запертый гараж, окруженный отцветшими неделю назад краснодневами. (Чтобы газонокосилка бросилась Маркэмам в глаза, я оставил ее прислоненной к стене гаража.) Филлис открывает один из кранов на кухне, осматривает чуланчик, холодильник (его я умудрился упустить из виду и теперь с облегчением обнаруживаю, что никакой дрянью из него не несет), потом подходит к задней двери, наклоняется и выглядывает в ее окошко, словно рассчитывая увидеть как на ладони зеленую вершину горы, до которой можно будет доехать сегодня на велосипеде, напиться там воды из холодного родника, а после лечь навзничь среди горечавки и орлика и смотреть, как мимо проносятся, не тревожа ничьей автомобильной сигнализации, мягкие, точно подушки, облака. Филлис хотелось попасть сюда, и вот она здесь, пусть это и требует, чтобы она пережила специфический момент грустного самоотречения, который позволит ей еще раз взглянуть назад, в сегодня, из неопределенного будущего, из времени, когда Джо «уйдет», повзрослевшие дети еще пуще рассеются по земле, отдалятся, Соня со вторым мужем и детьми поселится в Тукумкэри, и Филлис останется лишь гадать, как это жизнь ее приняла столь странный оборот. От такой картины не призадумался бы разве что даосский мудрец.
