по свежаку начинаю грузить «Енисейск – строгач». Все знают. И в ксиве печать стоит. А ещё пару известных кликух озвучиваю. Мол, в одной дыре сидели. И тогда обязательно спрашивали срок.
– А ты что? – не выдержала Дада.
– В пятнадцать лет грабёж с мокрухой. За юность лет вместо вышки четвертак дали. От звонка до звонка отмотал.
«Да вы что?! – удивлялись они. – Так ты, получается, при Брежневе сел, а при Путине вышел».
«Как видишь, братан!» – говорю я и так далее в этом духе… В общем, срабатывало.
– Вот это да! Давно так не смеялась, – радостна Дада. – А можно ещё раз эту походку?
– Как Челентано? – Он тоже смеётся.
Повторный его проход был ещё более впечатляющим, так что Дада от смеха упала на нары. И только тут она заметила, что дети от их шума проснулись и выглядывают из-за шифоньера.
– А ну спать! – прикрикнула мать.
– Нет, идите сюда, – позвал Тота. Дети тут же подбежали к нему. – Я вам шоколадки принёс.
– Ура! – хором закричали дети. – Нам баба-мама всегда приносила конфеты… А ещё баба-мама всегда говорила, что наш папа самый лучший танцор в мире.
– Даже так? – восхищён Тота.
– Да, – говорит дочь. – А мы тоже умеем «Маршал» танцевать. Нас баба-мама каждый вечер учила и такие же вкусные конфеты давала.
– Может, покажете? – попросил отец.
– Нет, уже поздно, – сказала мать.
– Танцевать никогда не поздно, говорила наша баба-мама, – постановила дочка.
– Вот это точно, – поддержал её Тота. – А ну, давайте.
– Погодите, – согласилась Дада. Она отодвинула с середины комнаты маленький столик, стулья. Зажгла ещё одну керосиновую лампу. Поставила перед собой табурет. – Барабанщиком всегда выступала мама, теперь постараюсь её заменить.
Дада неумело начинает бить по табурету. По заученной программе дети стали танцевать.
– Нет, у меня не получается, – сдаётся Дада. – Тотик, вы, пожалуйста, покажите класс.
– Да я тоже век не занимался этим делом. – Он всё-таки поставил перед собой табурет. – Начали с самого начала… Ритм надо соблюдать. Слушаем ритм. Раз, два, три, четыре… Нет!
Тота встаёт.
– Первым выходит мужчина, – руководит он, а теперь уже и сам показывает. – Вот так, а затем так… Понятно? Повторим. – Он садится. Начинает барабанить. Бросает: – Нет. Так не пойдёт… В танце всё должно быть идеально. Особенно звук. Табурет и лезгинка – даже по духу несовместимы. – Он стал оглядываться. – О! – воскликнул он. – Ведь у нас есть испытанный временем чемодан. – Тота полез под нары.
– Это вы его занесли сюда? – удивилась Дада.
– Я… Так, сначала пошли.
Большой чемодан отца Дады, как вполне приличный барабан, задал нужный тон и колорит. Тота и дети вошли в раж.
– Тотик, может, не надо так громко?! – жалобно попросила Дада.
– Надо! Надо! Вот так! Ритм! Быстрее!
Дети подхватили:
– Хорс-тох! Тох-тох-тох – Маршал!
– Ай, молодцы! – воскликнул отец. – Только концовку надо делать вот так. – Вновь Тота вскочил и стал проводить мастер-класс, как будто они в репетиционном зале. – Так! – сел Тота на прежнее место, поправил чемодан. – Вновь с третьей позиции. Концовка – здесь бешеный ритм. Начали!
На всю округу застучал чемодан. На переходах ритма, с хоровым возгласом «Маршал», Тота особенно яростно бил в импровизированный инструмент. Вдруг, словно струна оборвалась, звук удара куда-то провалился. Тота замер. Все замерли.
– Что это? – удивился отец семейства.
– Может, чемодан устал? – предположила дочка.
– А что в нём? – спросил Тота.
– Даже не помню, – пожала плечами Дада.
Тота ловко бросил чемодан на нары, раскрыл. Тишина. Дада догадалась.
– Двойное дно, – прошептала она.
Кто-то, скорее всего зэки, сделали так называемое двойное дно в чемодане. С нескрываемым любопытством и изумлением, понимая, что это жизненно важный клад, Тота и Дада, уже как бывалые зэки, с полувзгляда поняли всё. Детей сразу же уложили спать. Ещё раз проверили засовы на дверях. Толстым одеялом занавесили окно. Перешли на шёпот.
В чемодане были деньги. Советские и даже немецкие марки. Штук десять казначейских облигаций госзайма, на которые обманывали весь советский период советских людей, и два письма: в Карлаг на имя Самбиева Лёмы. Текст короткий: «Всё нормально. Жду. Люблю». Без имени отправителя.
Но самое главное – три фотографии. Самая большая, с рельефными краями, сделана в фотоателье. Дата: март 1968. Алма-Ата. Стоят мужчина в кепке и женщина средних лет. Между ними на стуле – симпатичная девочка.
– Это мой отец, – шепчет Дада. – Я его таким и помню. Значит, это я… А это, получается, моя мать… Её я не помню.
– Зато я, кажется, помню и знаю.
– Что-о-о?! – изумилась Дада.
Тота рассматривает две другие фотографии. На одной группа мужчин, по центру – отец Дады. Другое фото – любительское. Самбиев Лёма в тюремной робе, а рядом та же женщина. Она тоже явно в казенной одежде. На обратной стороне было что-то написано синими чернилами, но со временем всё расплылось, не разобрать. Однако Тота узнал:
– Это мать Амёлы Ибмас, – твердо сказал он.
* * *
Как на зоне приучили, Тота проснулся рано. Керосиновая лампа уже догорает, фильтр мерцает, а Дада все также сидит, плачет и смотрит на фотографии.
– Ты
