Майор гвардии Буссе приветствовал Невельского. Он был разочарован: в этом маленьком сухощавом замухрышке, на котором потрепанный морской длинный сюртук, с давно потемневшими эполетами и почти черными пуговицами, трудно было признать могущественного «джангина», царившего над десятком туземных племен и заставлявшего их повиноваться одним своим именем.
Взглянув сощуренными глазами на петербургского щеголя, рапортовавшего о прибытии с десантом, Невельской досадливо отмахнулся и сказал:
– Поговорим потом, дома, – и повернул обратно.
За ним побежали сидевшие до сих пор на песке Петровской кошки гиляки.
– Тунгусы? – поморщился на их шкуры Буссе.
– Местные гиляки.
– Как, однако, они у вас бесцеремонны!
– Вы для них диво-дивное, как же им не гнаться за вами! – насмешливо сказал, блеснув глазами, Невельской.
Действительно, на фоне этой почти пустынной кошки и ее нескольких жалких бревенчатых домишек фигура «паркетного петербургского шаркуна» казалась странной даже и не для гиляков.
Компания продолжала шумно развлекаться, из дома разносился рыкающий по-львиному бас отца Гавриила, рокот гитары и звонкий женский смех.
«Что это у них за матросское веселье?» – брезгливо пожал плечами Буссе, входя в распахнутую Невельским дверь.
Навстречу с приветливой улыбкой шла Екатерина Ивановна, протягивая гостю руку. По комнате, заставленной некрашеными разнокалиберными стульями и табуретами, распространился аромат дорогих духов и помады.
«Хороша!» – оценил про себя хозяйку Буссе, давая такую же оценку и другой даме, Бачмановой.
Оставив Буссе с дамами, Невельской отправился на корабль, тем самым предупредив явку к нему капитана Фуругельма, повидался с приехавшим в состав экспедиции дельным и мрачным лейтенантом Рудановским, осмотрел команду и получил подробную справку о пришедшем на корабле грузе.
Вернулся он поздно ночью, когда все, кроме Екатерины Ивановны, занимавшей гостя, уже спали. Прошел к себе в кабинет, попросил подать туда чай и пригласил Буссе.
– Ну-с, Николай Васильевич, а теперь поговорим.
– Десант, который я доставил, состоит...
– Я все это, знаю. Меня интересует другое: что мы с вами будем делать дальше? – Он насмешливо посмотрел на вылощенного гвардейца.
– Мои инструкции, – доложил Буссе, – таковы: свести на берег десант, сдать его вам, разгрузить корабль и поспешить в Петропавловск.
– А как поступать дальше нам?
Буссе смутился:
– Вы просите совета?
– Нет, просто обоснованного мнения, а не инструкций.
– Дальше погрузите десант и запасы на зиму на другой корабль уже вы – сюда придет корабль «Константин» или «Иртыш» – и под начальством привезенного мной лейтенанта Рудановского займете пост на западном берегу Сахалина, Занимать Аниву запрещено.
– А вы – Геннадий Иванович глубоко затянулся последней затяжкой и окружил себя синевато-серыми облаками трубочного табака.
– Я, по предписанию, возвращаюсь немедленно по разгрузке «Николая» в Аян, затем в Иркутск, и дальше – на спешную ревизию казачьего полка – в Якутск...
– Не выходит, Николай Васильевич, – выбивая трубку, спокойно сказал Геннадий Иванович. – Команду разгружать здесь некуда и незачем: через два месяца опять придется нагружаться, а тогда уж мешать будут сильные ветры. Да и устраиваться на новом месте не время. Те же бури. Тогда до зимы люди не обживутся и с непривычки начнут хворать... Я думаю иначе.
Буссе слушал и не верил ушам.
– Я думаю так, – продолжал Геннадий Иванович, – послезавтра снимаемся с якоря и плывем с вами в Аян. Там я вытяну от Кашеварова все его продовольствие, доставленное вами довольно для Сахалина, но не довольно для всех постов экспедиции... Вы вот, такой рьяный исполнитель инструкций, привезли около ста человек команды, а второго офицера и доктора не догадались!
Буссе часто заморгал и подумал: «Наверное, Рудановский наябедничал». Замечание пришлось не в бровь, а в глаз, так как Буссе сам отказался от доктора – ради экономии.
– Ну, так вот, из Аяна прямо с вами и пойдем занимать Аниву! – И, видя, что Буссе растерялся, добавил: – У вас для десанта только один офицер – лейтенант Рудановский, а по уставу полагается не менее двух. У меня лишнего офицера нет.
– У меня, – возразил Буссе, – предписание генерал-губернатора, я не могу...
– Начальник здесь я. Я и ответствен за свои действия. – Невельской встал, прошелся по комнате, взглянул на часы, потом на смущенного Буссе и со словами: – Как поздно! Я вас задержал, прошу прощения, – протянул руку.
«Пусть очухается, завтра договорим», – подумал он и вслух сказал:
– Я провожу вас до шлюпки.
Качаясь на мягкой волне бухты, Буссе кипел негодованием. Его возмущало все: и то, что пришлось проститься с веселой зимой в Иркутске, где он рассчитывал красоваться перед дамами, ухаживать за миловидной генерал-губернаторшей, французить, дирижировать танцами, и вдруг... Сахалин... айны... черт знает что!.. И как он противен, этот Невельской: опустился, неряшлив, запанибрата со всей своей опростившейся до глубокого мещанства бандой, чуть не матросней, брр... «Муравьев надул», – решил он и пожалел, что попался и соблазнился карьерой. «Вы понимаете, Николай Васильевич, – вспомнил он слова Муравьева, – что через год вы – полковник, а через два – генерал и начальник области в два раза больше Франции». Вот тебе и Франция!
– Вы поздно вернулись и плохо спали? – спросил утром капитан «Николая» Фуругельм, каюта которого была рядом. – Я слышал, как вы ворочались с боку на бок и вздыхали.
– Завтра снимаемся, – не отвечая на вопрос, сказал Буссе, на всякий случай не сообщая о своей сахалинской командировке: авось «пронесет».
Но, увы, не пронесло...
Вечером 20 сентября при легком ветерке «Николай» уже подходил к Тамари-Анива. Из поселения не доносилось никаких звуков, но бегавшие по берегу и на возвышениях огни выдавали происшедший переполох. Часа через два беготня прекратилась. Спят или что-нибудь замышляют? Зарядили на всякий случай пушки картечью, поставили усиленный караул.
Яркое утро представило селение Тамари как только могло лучше: глубокий темно-синий залив отражал рассыпанные в беспорядке по возвышенному берегу веселые домики и какие-то неприглядные длинные сараи. На высоком восточном мысу, окруженный небольшими строениями, высился японский храм.
– Царит! – подмигнул Невельской Бошняку, случайно подхваченному им по пути, и указал рукой на храм.
Шлюпка причалила к берегу.
– Батарейка? – спросил понимающе Бошняк.
Невельской утвердительно кивнул.
– Я думаю, не лучше ли та сторона? – вмешался Буссе.
