горячим ножом настрогает». Хорошо хоть никто не разобрал моих строевых команд, не то пришлось бы долго объяснять, что такое «равняйсь». Только Вятич поиздевался вволю:
– Ты откуда строевые команды знаешь?
– А ты откуда знаешь, что они строевые?
– Я все про тебя знаю.
Я вспомнила, что Вятич, наверное, умеет читать мысли, как и его отец Ворон, и вздохнула. Жить под колпаком несладко, но избавляться вот от такого «колпака» я не желала, с ним надежно, как в сейфе швейцарского банка.
Я ходила гордая своей значимостью и неповторимостью, ожидая, когда же мы еще отправимся пугать татарских лошадей и брать в плен их начальство.
Но больше выть волками нам не позволил Евпатий Коловрат:
– Татары тоже не дураки, живо сообразят, что волки больно вовремя появляются. Попугали – и будет.
Я попробовала возмутиться:
– Но ведь помогает!
– Хватит, я сказал!
Никакой демократии…
Вятич тоже согласился:
– Татары в следующий раз волков искать станут нарочно, потому и соваться не стоит. Если, конечно, не хочешь свою башку подставить под татарскую стрелу.
Я не хотела. Мне понравилось калечить татарских лошадей и вообще воевать. Сотник снова сокрушенно вздыхал, я понимала без слов: навязалась на его голову.
После очередной стычки с татарской тысячей (получалось уже шестой подряд!) я поймала себя на том, что у меня и сердце и голова стали совершенно холодными, удивительно, но к татарам не было ни жалости, ни ненависти, их нужно было просто уничтожить. Я оглядывала поле очередного сражения совершенно спокойно. Уже даже научилась разбираться по следам, что происходило. Из леса выскочили несколько монгольских лошадей, видно, оставшихся без хозяев, наши кони даже без всадников, наученные горьким опытом общения с монгольскими, жались ближе к дружине. Мохноногие лошадки остановились в нерешительности. Кто казался им сейчас страшнее – звери в лесу или вот эти вооруженные люди? Почему-то стало смешно, уж меня-то монгольские лошади должны бояться, больше, чем от меня, им не доставалось по зубам ни от кого. Услышав, чему я радуюсь, Вятич фыркнул:
– Ошибаешься, от хозяев больше.
К чужим лошадям вдруг решительным, но осторожным шагом направился Косач, в его руке откуда-то взялся ломоть хлеба, за пазухой, что ли, носил? Протягивая на руке ломоть, он подманивал кобылу:
– Ну, иди, иди… Вкусно… сам бы ел, да вот тебе отдаю.
Его окликнули:
– Косач, к чему тебе монгольская лошадь, ее ж кормить надо?
– Не, их не кормят, – ответил за Косача кто-то из дружинников. Это было дивно всем, монгольские лошади добывали себе траву из-под снега сами.
– Ну и что, все одно, к чему брать-то? Она быстро бегать не умеет, за собой не потащишь…
Косач уже приманил одну кобылу, которая, осторожно взяв с руки хлеб, тут же стала просто ручной, видно, поняла, что этот человек не обидит, не станет бить, не всадит безжалостно в отощавшие бока пятки. Следом за первой потянулись и еще три лошади.
Косач обернулся и, стараясь не кричать, пояснил:
– Тут неподалеку весь есть, хозяева-то в лесу прячутся, но как лошадей приведу, выползут. Отвести хочу, и животинам пропасть не дадут, и мужикам облегчение. Своих-то, небось, либо перебили, либо вовсе не было…
Дружинники принялись приманивать коней кто чем, в результате быстро набрали десятка два и отпросились у Евпатия отогнать табун в весь, а взамен привезти еды и овса для своих коней, наши-то травку копытами выбивать из-под снега не приучены.
Пока одни возились с лошадьми, остальные искали и перевязывали раненых, собирали оружие свое и татарское. Мертвые воины валялись повсюду, словно тряпичные куклы, брошенные чьей-то безжалостной рукой, которой надоело с ними играть. Жадное до добычи воронье (вот кому ныне раздолье!) слеталось на окружающие деревья, приглядываясь, всех ли заберут или останется кем попировать.
Меня уже не пугала кровь на снегу, не ужасали чьи-то кисти, руки, головы, валявшиеся отдельно от хозяев… Наверное, человек ко всему может привыкнуть. Но как бы не привыкнуть к вот этой жуткой картине смерти настолько, чтобы потом не пришлось привыкать к нормальным людям и нормальной жизни.
Евпатий распорядился собирать все быстро, чтобы успеть уйти, если за этой тысячей последует еще одна. Мы не могли вступать в бой сразу с большими силами, но выбивать татар по тысяче оказались способны. Ничего, тысяча за тысячей, все тем, кто у Коломны, будет легче.
Дозорные вовремя заметили приближение чужих, но тревоги не поднимали. Всадники издали кричали, что они свои, русские. Старший дозора Юратич отправил к Евпатию двоих на всякий случай предупредить, а сам выехал навстречу чужим, чтобы, если что, все стрелы на себя принять.
Странная встреча оказалась, от толпы всадников отделился один, подъехал спокойно, всем своим видом показывая, что оружие хоть и есть, но меч держит в ножнах. Юратич тихо велел парням глядеть в оба и двинулся к нему.
– Ты нас не пужайся, боярин. Мы хотя и тати, а супротив вас ничего не сделаем, наоборот, просить хотели, чтобы к себе взяли. Вези меня одного, остальные здесь подождут, к вашему старшему, кто там у вас?
– У нас боярин Евпатий Коловрат, а вы кто?
– Во, нам к нему и надо. Мужики из веси сказывали, что Коловрат дружину крепкую сбил, татар бьет. Мы тоже к нему хотим.
– Да кто вы?
– Мы-то? Мы тати, дорожным разбоем промышляли, а теперь вот вместе с вами татар бить будем.
Это же сказал и Евпатию. Атаман был крепкий, что твой дуб, конь под ним не легче. Бородища такая, что хоть пол мети, в плечах не одна косая сажень, а полторы, кулачищем вместо молота на наковальне работать можно, голос, как из бочки. Поскреб в затылке ручищей, вздохнул:
– Мы, боярин, тово… понимаем, что веры нам мало… потому как тати… только не сумлевайся, биться с вражинами будем не хуже твоих. У нас и сила есть, и оружие. И кони крепкие. А зла на нас не держите за наше занятие, про то ныне забыть надо. Вот прогоним али перебьем проклятых, тогда и виниться всяк своей виной будем, а пока бери нас к себе, иначе сами на татар пойдем!
Мне о новеньких сообщил Вятич:
– Евпатий в дружину Соловья-разбойника с его братвой взял, может, попробуешь с ними вместе визжать?
– Какого Соловья?
– А настоящего. Атаман банду свою к нам привел, вместе биться будем. Огромный такой, точно Соловей-разбойник. Только вот не знаю, сумеет ли так орать, как ты орала…
– Зря смеешься, татары-то испугались.
– А я не смеюсь, я тоже испугался. Думал, сейчас опять кобыла понесет, и ты опять
