Читаем без скачивания Весь Роберт Маккаммон в одном томе. Компиляция (СИ) - МакКаммон Роберт Рик

Ну, что ж, подумал он, начиная еще одно пирожное и стараясь сперва добраться до крема, мне не судьба быть семейным человеком, как ни крути. Нет, сэр! Я слишком люблю свободу и, клянусь Богом, имею то, чего хочу!

Он устал. Тело его болело, а завтра будет долгий день. Может, стоит зайти в больницу, прежде чем уехать, и узнать насчет Джонни Ли Ричвайна? Парень показался ему симпатичнее после сегодняшнего.

Джош оставил телевизор включенным, ему нравились звуки человеческих голосов, и медленно уснул с пакетом пирожных, мерно вздымавшемся на его животе. Завтра большой день, думал он сквозь дремоту. Нужно быть снова здоровым и сильным. Потом он уснул, слегка похрапывая, сны его были полны шума толпы, орущей против него.

Затем наступило благочестие. Министр выступал за то, чтобы перековать мечи на орала. Потом звездно-полосатый флаг трепетал над видами величественных, покрытых снегом гор, необъятных волнующихся полей пшеницы и кукурузы, бегущих речек, зеленых лесов и огромных городов; окончилось все это изображением американского флага, развернутого и неподвижного, на штоке, погруженном в поверхность Луны.

Картинка замерла, несколько секунд продержалась, а потом экран забил серый «снег», местная телестанция закончила передачу.

Глава 4

11 часов 48 минут.

(центральное дневное время)

Близ Вичиты, штат Канзас.

Они опять ругались.

Маленькая девочка зажмурила глаза и закрыла голову подушкой, но голоса все-таки проникали, приглушенные и искаженные, почти нечеловеческие.

— Меня тошнит и мне надоело это дерьмо, женщина! Отвяжись от меня!

— А что я должна делать? Улыбаться, когда ты напиваешься и проигрываешь деньги, которые заработала я? Деньги, которые должны покрывать стоимость проката этого паршивого трейлера и на которые можно купить какой-то еды, и, клянусь Богом, ты идешь и выбрасываешь их, просто выбрасываешь…

— Отвяжись от меня, я сказал! Посмотри на себя! Выглядишь хуже старой потаскушки! Мне до смерти надоело, что ты вечно торчишь здесь и кормишь меня все время только каким-то дерьмом!

— А что мне делать? Может, просто сложить вещички и убрать свою задницу подальше отсюда?

— Давай! Убирайся, и прихвати с собой свою девчонку, которая как привидение!

— И уберусь! Думаешь, нет?!

Ругань продолжалась, голоса становились все громче и пакостнее. Девочке нужно бы выйти на воздух, но она продолжала держать глаза плотно закрытыми и воображала свой садик снаружи, прямо перед ее крошечной спальней. Люди отовсюду приходили к стоянке трейлера, чтобы посмотреть ее садик и похвалить, как хорошо растут цветы. Миссис Игер, соседка по стоянке, говорила, что фиалки прекрасны, но она никогда не знала, что они цветут так поздно и в такую жару. Нарциссы, львиный зев, колокольчики тоже выросли крепкими, но в какой-то момент девочка решила, что они гибнут. Она поливала их и рыхлила землю пальчиком, сидела посреди своего садика на утреннем солнце и глазами, голубыми, как яички малиновки, любовалась цветами, и наконец всякие признаки их гибели исчезали из ее головы. Сейчас садик представлял собой картину веселых расцветок, и даже трава вокруг трейлера была роскошного темно-зеленого цвета. Трава у миссис Игер была побуревшей, хотя та и поливала ее из шланга ежедневно; девочка давно слышала, что трава увядает, но не хотела говорить ей об этом, чтобы не огорчать ее. Может быть, трава еще позеленеет, когда пойдёт дождь.

Горшки с растениями в изобилии заполняли спальню, размещаясь на полках и вокруг кровати. В спальне держался здоровый аромат жизни, и даже маленький кактус в красном керамическом горшочке выбросил белый цветок. Маленькой девочке нравилось думать про свой садик и растения, когда Томми и ее мать ругались; она могла видеть свой садик в уме, могла вообразить каждый цветок и лепесточек и запах земли между пальчиками, и это помогало ей уйти от голосов.

— Не прикасайся ко мне! — кричала ее мать. — Скотина, попробуй только еще раз ударить меня!

— Да я выдерну тебе ноги из задницы, если захочу!

Последовали звуки борьбы, еще ругань, и, наконец, звук пощечины. Девочка вздрогнула, слёзы потекли по ее сомкнутым белым ресницам.

Перестаньте драться! — истерично думала она. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, прекратите драться!

— Уйди от меня!

Что-то ударилось о стену и разбилось. Девочка закрыла уши ладонями и, сжавшись, лежала в кровати, готовая закричать.

Показался свет. Мягкий свет, мерцающий через веки. Она открыла глаза и села.

На оконной занавеске напротив бился пульсирующий свет, слабое жёлтое мерцание, похожее на тысячу маленьких свечек на именинном пироге. Свет двигался как вихрь по раскаленной пустыне, и ребёнок уставился на него зачарованный, звуки ссоры затихали и совсем пропали. Свет отражался в ее широко раскрытых глазах, двигался по ее личику в форме сердца и танцевал на ее белокурых волосах до плеч. Вся комната была празднично освещена мерцанием светящихся существ, приникших к оконной занавеске.

Светлячки, догадалась она. Сотни светлячков, осевших на оконной занавеске. Она и раньше видела их на окне, но никогда их не было так много и никогда они не светились одновременно. Они мерцали как звездочки, стараясь прожечь себе путь через занавеску, и пока она смотрела на них, она не слышала ужасных голосов своей матери и «дяди» Томми. Мерцающие светлячки захватили все ее внимание, их вспышки зачаровали ее.

Форма света изменилась, мерцание приняло другой, ускоренный ритм. Девочка вспомнила зеркальный зал на ярмарке, как огни ослепительно отражались на стеклах, сейчас же она чувствовала себя словно бы стоящей в свете тысячи ламп, а когда ритм еще ускорился, они, казалось, закружили вокруг нее с головокружительной быстротой.

Они разговаривают, думала она. Разговаривают на своем языке. Разговаривают о чем-то очень, очень важном…

— Свон! Ласточка! Проснись!

…Разговаривают о чем-то, что должно случиться…

— Ты слышишь меня?

…Что-то плохое должно случиться…

Очень скоро…

— СВОН!

Кто-то тряс ее. Несколько секунд она еще пребывала в зеркальном зале и была ослеплена вспышками огоньков. Потом вспомнила, где она, и увидела, как светлячки покидают занавеску, поднимаясь в ночь.

— Проклятые мошки облепили все окно, — услышала она голос.

Свон с усилием отвела от них свой взгляд, так, что заломило шею. Ее мать стояла над ней, и при свете из открытой двери Свон увидела багровый синяк, вздувшийся на правом глазу матери. Женщина была худа и всклокочена, среди ее спутанных белокурых волос проступали их тёмные корни, она бросала взгляды то на дочь, то на улетающих с занавески мошек.

— Что с тобой?

— Она балдеет, — сказал Томми, перекрывая дверной проём своим широкоплечим телом. Он был грузен и неухожен, темная неровно растущая бородка закрывала острый подбородок, лицо — щекастое и мясистое. На голове красная кепочка, одет в рубашку с короткими рукавами и штаны. — Совсем шизанутая девчонка. — Затем грубо выругался и отхлебнул из бутылки.

— Мама? — ребёнок все еще грезил, перед глазами мерцали огоньки.

— Ласточка, я хочу, чтобы ты встала и оделась. Мы уезжаем из этого чертова хламовника прямо сейчас, ты слышишь?

— Да, мам!

— Никуда вы не поедете! — ухмыльнулся Томми. — Куда вам ехать-то?

— Чем дальше, тем лучше! Дура я была, переселившись сюда, а ты еще дурнее! Ну, вставай же, ласточка. Оденься. Мы должны уехать отсюда как можно скорее.

— Ты собираешься вернуться к Рику Доусону? Давай-давай! Это же он вышвырнул тебя тогда, когда я тебя подобрал? Давай, иди к нему, чтобы он вышвырнул тебя еще раз!

Она обернулась к нему и холодно произнесла:

— Уйди с моего пути или, Боже, помоги мне, я убью тебя!

Глаза Томми опасно сузились. Он еще раз отхлебнул из бутылки, облизал губы и вдруг расхохотался.