Что же это за место, куда забросила судьба-мачеха всевластного, тщеславного, алчного Алексашку, который добился столь многого, но в конце жизни лишился всего?
Находился Березов в тысяче верст от Тобольска, на обрывистом берегу реки Сосьвы, неподалеку от ее слияния с Обью, среди тундры и тайги. Край почти вечной мерзлоты: морозы до минус сорока пяти, зима длится семь-восемь месяцев. Птицы там замерзали на лету и лопались стекла. Впрочем, стекол в том доме, где жил Меншиков, не было, окна затянуты рыбьим пузырем, как у всех местных жителей. В ноябре и декабре солнце здесь восходит в десять утра и заходит в три. В июне оно скрывается за горизонтом меньше чем на два часа, но, впрочем, не успевает так уж сильно досадить живущим здесь, ведь лето длится только три недели, а весну и осенью густой туман окутывает землю, поэтому весны от осени не слишком-то отличишь: как бы постоянные сумерки стоят. Небо всегда в тучах и всегда дует ветер. Что и говорить, место отчаянное!
Вот сюда в августе 1728 года и прибыл опальный Алексашка с остатками своего злосчастного семейства.
Сначала их держали в городской тюрьме, потом дали разрешение построить дом. Воевода Боровский относился к ссыльным тепло, даже отечески, и не раз благодарил Александр Данилович его за доброе отношение. Вспоминая, что в Тобольске люди вдруг начали швырять в ссыльных камнями – просто так, «по доброте душевной», – Меншиков крикнул тогда: «Бейте меня одного! Пощадите женщин!» Конвойные, пораженные его мужеством, разогнали толпу, но не раз рассказывали потом об этом случае. Дошел слух и до Боровского, он проникся великим уважением к Меншикову. И окончательно это уважение утвердилось после того, как бывший светлейший князь и генералиссимус почти в одиночку построил дом для своей семьи, собственноручно работая пилой и рубанком. Потом Александр Данилыч захотел поставить в Березове, на высоком берегу Сосьвы, новую церковь. Здесь все сделать сам он не мог – пришлось выкладывать деньги – из тех десяти рублей, что имела семья на пропитание в день. Помогали десять слуг, которых удалось сохранить, ну а в найме работали местные. В ту пору одна местная колдунья, шаманка (на местном наречии она называлась «тудин»), то ли со зла против чужой веры в единого и самого могущественного Бога, то ли тоже по некоей непостижимой «доброте», нагадала Александру Даниловичу смерть в тот день, когда церковь будет окончена. Но пророчество его не остановило и не заставило затягивать работу. Может быть, не слишком поверил он шаманке, а может быть, причиной явилась та покорность судьбе, которой бывший временщик с некоторых пор исполнился и которая стала отныне основой его существования.
Меншиков беспрестанно читал теперь Библию, к которой были приложены также «Слова» Симеона-Богослова (книга была ему оставлена среди немногого имущества), и особенно часто старая книга открывалась теперь на той странице, где было написано: «Бог наш всеблагий оставил сильных, мудрых и богатых мира и избрал немощных, не мудрых и бедных по великой и неизреченной благости своей…»
И Меншиков, который стал теперь и беден, и мудр, размышлял: «Ежели так все, как речет святой Симеон-Богослов, то мы причислены к числу избранных, раз Господь, возведший меня на высоту суетного величия человеческого, низвел меня в мое первобытное состояние? О, все мы ищем Божий промысел в напасти, человеками содеянной, уверяя себя, что эти твари ниже нас и есть не более как дым и тени». И следующей мыслью было – значит, и враги его были орудие Божие? И он наивно приходил к выводу, что сие – истинно. И Алексашка усмехался: они и не помышляют о подобном, они считают, что вольны в своих деяниях. Они удавились бы с досады, проведав, что он, Алексашка, пусть поверженный, все же не намерен обращаться с мольбами о пощаде к победителям, а в неволе своей даже наслаждается свободою духа, которой не знал, когда правил делами государства в пору многоядения и многопития.
И тут же он начинал просить прощения у Бога за то, что тщеславная гордыня еще не вполне его покинула: «Трудно избежать помысла тщеславия, ибо что ни сделаешь к прогнанию его, то становится началом нового движения тщеславия. Воистину, если б сатана хотел выдумать что-нибудь для порчи человеческой, то и он не мог бы выдумать ничего ужаснее! Стыжусь признаться, однако, несмотря на бедствие, в котором нахожусь, я надеюсь еще дожить до того, что увижу здесь врагов моих, погубивших по злобе своей меня и мое семейство».
Его дети и воевода Боровский – единственные, при ком позволял себе откровенничать Алексашка (а с кем здесь было еще откровенничать, не с шаманкой же тудин?!), – смотрели на него со страхом (не повредился ли в уме от переизбытка страданий, этак-то пророчествуя?) и сомнением: ну уж, конечно, не стал бы он просить милости у повергших его… Небось не удержался бы от того, чтобы послать мольбу о помиловании – сейчас не может, потому что писать таковые запрещено и ни одно его послание не покинет Березова, ну а как сталась бы возможность?
А между тем очень скоро Меншиков доказал, что и впрямь не намерен ни у кого валяться в ногах: в Березове волею судеб оказался Алексей Волков, прежний адъютант Меншикова, два или три года назад отправившийся с экспедицией Беринга на Камчатку, а теперь, верно, возвращавшийся в столицу и делами службы закинутый в глухомань. Его случайно встретил Меншиков-младший и вскричал:
– Разве ты не узнаешь меня, Александра?
– Какого Александра? – сердито спросил Волков.
– Александра Меншикова, сына светлейшего князя! – отвечал тот.
– Да, я знаю сына его светлости, – кивнул Волков. – Да ведь он не ты!
Тут Александр вышел из себя и упрекнул упрямца:
– Неужли ты не хочешь узнавать нас в нашем несчастье, ты, который так долго и так часто ел хлеб наш?!
Волков был потрясен. Он и знать не знал об опале, постигнувшей некогда всесильного временщика, но как благородный человек он пожелал встретиться со своим прежним благодетелем. И даже готов был задержаться с отъездом, чтобы Меншиков мог отправить с ним какие-нибудь письма, например все то же прошение к государю о милосердии.
Александр Данилович с Волковым охотно повидался, чтобы порасспросить об удивительной земле Камчатке, но ничего писать не стал.
Среди тех изречений, которые теперь так внимательно читал Меншиков, было одно – из Ефрема Сирина: «Покаяние есть великое горнило, которое принимает в себя медь и переплавляет ее в золото; берет свинец и отдает серебро». Такое ощущение, что он не сожалел ни о чем случившемся, веря в «провидение Божье», и готов был со смирением принимать все происходившее с ним. Горе, истинное горе причиняло ему только то, что вместе с ним страдают дети. Но он знал, что после того, как будет построена церковь и Бог приберет Алексашку, судьба их должна быть облегчена: обыкновенно после смерти главного опального участь его семьи смягчалась.
