Два мира, две различные природы сошлись.
Лицо охотника было спокойно и сурово, к руке вернулась её твёрдость. Грянул выстрел, и Скотти спрятал голову: так необычен был отзвук его в скалах. На отдалённых камнях послышался шум, затем как будто протяжное храпенье. Но он не смотрел туда и не двигался. Через две минуты всё стихло, и он боязливо приподнял голову. Не ушёл ли баран? Или что ещё могло случиться?
Там, на снегу, лежала неподвижно громадная серо-коричневая масса, и с одного её конца, как кольца двуглавой гидры, виднелись удивительные рога — история пятнадцати лет великолепной жизни. Концы их, уже сильно истёртые, были когда-то теми маленькими рожками, которые приносили ягнёнку победы в его битвах. Далее шли годы могучего роста, отмеченные широкими кольцами, год болезни и след первой любовной схватки на кольце пятого года. На закруглённых концах рогов погибло немало волков. И о многом ещё говорили эти кольцеобразные наросты на рогах, свидетели целой жизни.
Скотти медленно подошёл к поверженному животному, С каким трудом завоёваны эти рога! Но он смотрел не на них, а в жёлтые спокойные глаза Крэга, открытые и ещё не омрачённые смертью. Охотник чувствовал холод во всём теле и не мог понять своего странного состояния. Напряжение, к которому он принуждал себя в течение несколы и месяцев, наконец оборвалось. Он присел на камень, повернувшись спиною к рогам, и попробовал жевать табак. Но во рту было сухо, и он тотчас выплюнул его. Ему было не по себе.
Слова имели мало значения в его жизни. Он умел только ругаться. Другого способа изливать свои чувстна он не знал. Но ругаться ему не хотелось.
Долго он молчал, потом произнёс: «Я бы вернул это ему, если бы мог».
Он посмотрел вдаль, и взгляд его упал на оставленную им верхнюю одежду. Тогда он сообразил, отчего ему холодно, и перебрался через овраг, чтобы собрать свои вещи. Вернувшись и снова подойдя к рогам Крэга, Скотти посмотрел на поверженного могучего красавца, все повадки которого он хорошо изучил за время многодневной непрерывной погони, и острое, до сих пор не испытываемое с такой силой чувство раскаяния овладело им, вызвало резкую душевную боль. Он развёл огонь. Затем, почувствовав себя лучше, снял шкуру с шеи барана и отрезал его голову. Это была привычная работа, и он проделывал её механически, вырезая себе куски мяса, достаточные для утоления голода. Потом, согнувшись под тяжестью своей добычи, — тяжестью, которая была бы ему едва заметна ещё три месяца тому назад, — он двинулся в обратный путь. Старый, худой, поседевший и угрюмый, он теперь медленно плёлся вниз к хижине, покинутой им двенадцать недель тому назад.
XIX
— Нет! Ни за какие деньги не отдам их.
И Скотти сумрачно отворачивался, прекращая всякие разговоры на эту тему. Он подождал некоторое время, пока набиватель чучел выполнял его заказ, потом пустился в обратный путь через горы к своему уединённому жилищу, находившемуся в трёхстах милях от города. Он снял покрывало и повесил голову Крэга на самом светлом месте. Работа была исполнена превосходно: не только рога, но даже удивительные золотистые глаза животного остались неизменными. И когда прихотливый солнечный луч придал им выражение живого взгляда, горец почувствовал себя так же плохо, как тогда на утёсах, и поспешил снова накинуть покрывало на голову животного.
Те, кто знали его ближе, рассказывали, что он так и не снимал покрывала с головы барана и не любил, когда кто-нибудь заговаривал с ним об этом. Только одному человеку пришлось быть свидетелем, как он однажды открыл эту голову и, по словам рассказчика, «смотрел на неё, как сумасшедший». Единственное, что от него слышали об этом, было: «Рога — мои. Он теперь никогда не отвяжется от меня».
Прошло четыре года. Скотти, известный теперь под именем «старика Скотти», прекратил с той поры всякую охоту. Безумная трёхмесячная погоня окончательно подорвала его силы. Он продолжал жить безвыходно возле этих рогов, стоивших огромные деньги, в полном одиночестве. Все считали его помешанным.
Однажды, в глубокую зиму, в хижину Скотти забрёл его старый товарищ. Их дружеская беседа затянулась на много часов, но, по обыкновению, не отличалась многословием.
— Я слышал, что ты убил большого барана с Гендер-Пика.
Скотти кивнул головою.
А покажи-ка его, Скотти!
Смотри сам, — и старик мотнул головою в сторону закрытого покрывалом предмета, висевшего на стене.
Гость сдёрнул покрывало. И вскрикнул от удивления и восторга. Но Скотти молчал.
Однако он тоже решился посмотреть. Пламя очага бросало красноватый отблеск на стеклянные глаза, придавая им выражение живого гневного взгляда.
— Закрой его, если насмотрелся, — сказал Скотти и снова отвернулся, не выпуская изо рта трубки.
— Скажи, Скотти, почему ты не продашь его, раз он тебе так надоел? Один господин из Нью-Йорка просил тебе передать, что он бы заплатил…
— К чёрту всех! Я никогда его не продам, никогда с ним не расстанусь. Я шёл за ним, пока его не прикончил, а теперь он идёт за мною, пока не добьётся своего. Все эти четыре года он не давал мне покоя. Он сломал меня в этой проклятой охоте. Он сделал из меня старика. Он довёл меня почти до сумасшествия. Теперь он высасывает из меня жизнь, но ещё не совсем покончил со мною. Ты думаешь, здесь только одна его голова? А я скажу тебе, что, когда ночью дует чинук, я слышал такие звуки, которые не похожи на простой ветер. Я слышал его самого, точь-в-точь как в тот день, когда он испускал дух через ноздри, а я лежал ничком перед ним. А если я встану и выйду, он тут как тут — вправо, у Табачного ручья.
Утром всё ещё шёл снег, но гость поспешил покинуть хижину, и Скотти остался один. Весь день гулял белый ветер, и снег всё время усиливался. Всё выше и выше нагромо лись сугробы, округляя зубчатые скалы, выравнивая трещины и овраги. А ночью чинук разгулялся ещё больше. Он пел свою боевую песнь, торжествующую песнь белого ветрa:
Я — ветер, я — веющий, строящий ветер,Разрушу и вновь создаю.Крутитесь, снежинки, послушные дети!Исполните волю мою!
И там, и здесь, по приказу ветра, великие дела совершались в горах. Разрушались старые формы и создавались новые. Озёра стирались с лица земли и возникали вновь Вестники жизни и смерти рассеялись всюду. Лавина скатилась с Пэрсел-Пика и обнажила под обрушившимися скалами золотые жилы.
Другая лавина загородила русло горного потока, чтобы повернуть его воды в сухую бесплодную долину. Вниз, вниз, по крутым склонам катилась лавина, то сметая начисто лес, загородивший ей путь, то с треском обрушиваясь с уступа на уступ, то перекатываясь через встречные утёсы. Вниз, вниз, всё быстрее и ужаснее, она налетела по пути на маленькую хижину Скотти, снесла и поглотила её со всем тем, что в ней находилось.
