Читаем без скачивания В нескольких шагах граница... - Лайош Мештерхази

Но ведь один шаг – и мы будем свободны!

Свободны, если не попадемся, а попадемся – верная смерть!

Дорога шла через крестьянские земли, где местами еще не была убрана пшеница, попадались участки, засеянные кукурузой. На поле в ста метрах от нас работали двое крестьян – один постарше, другой совсем молодой. Я решил, что это отец и сын. Они косили траву почти у самой дороги.

Бела дернул меня за рукав тюремной куртки. Я только отмахнулся: теперь уж все равно, мол. идем! Мы вынуждены были идти не торопясь: бегущий человек мог вызвать подозрение. Размеренным шагом мы направились к двум крестьянам. Они прекратили работу, но косы на всякий случай держали под рукой, а вдруг понадобятся.

– Бог в помощь!

– Спасибо. Куда путь держите?

– Да вот туда. – Я показал.

– Ну хорошо, – подмигнул старший, – только будьте осторожны. Дай бог вам удачи.

Вот и все. Мы двинулись дальше и уже через несколько шагов услышали, как звенит коса в люцерне.

Свернув к Дунаю, мы пошли по меже кукурузного поля; поблизости должна была проходить дорога в город, на которой, как я уже говорил, могли встретиться нам надзиратели. Вдруг совсем рядом затарахтела таратайка, и мы быстро присели на корточки в высокой кукурузе. На облучке сидел наш знакомый надзиратель, заместитель Пентека. Таратайка, запряженная парой маленьких казенных лошадок, промчалась. Мы подождали немного, может быть, с полминуты. В такое время полминуты – целая вечность! – и, воспользовавшись случаем, оглядели местность. Приблизительно метрах в пятидесяти от нас, по ту сторону дороги, среди сорняка и густого кустарника, был овраг. Наверняка он вел к Дунаю. Я осмотрелся, не идет ли кто-нибудь. Ну, давай нажмем! Мы сорвались с места, словно по воздуху перелетели эти пятьдесят метров, и с колотящимся сердцем бросились на дно оврага.

– Ты никого не видел?

– Нет. Надеюсь, что и нас никто не заметил.

– Ну, теперь давай сбросим с себя эти тюремные лохмотья.

Трясущимися руками мы скинули с себя тужурки, брюки, и даже, помню, я впопыхах оторвал пуговицу. Потом мы посидели немножко, отдышались и, как только поднялись, чтоб идти дальше, услышали: бим-бом, бим-бом. Это били в тюремный колокол.

И почти тут же завыла сирена: тревога!

Бела было двинулся дальше, но я задержал его. Я прямо как предчувствовал: еще ревела сирена, когда послышалось дребезжание таратайки и стук подков. По дороге в обратном направлении мчался заместитель Пентека. По уставу, где бы надзирателя ни заставал сигнал тревоги, он должен немедленно явиться – в тюрьме что-то случилось. Мятеж, побег. Кто знает, кого посадят за это, кто лишится своего места, кого привлекут к ответственности, когда министерство юстиции кончит свое расследование.

Мы упали на дно оврага, прямо в сырую траву. Теперь надзиратель с дороги нас никак не мог увидеть, но стоило нам пошевельнуться, и тогда все пропало. Кажется, промчался. Ну, теперь вперед!

Мы бежали по узкому каменистому и неровному дну оврага. Одно неосторожное движение – и мы могли оступиться, вывихнуть себе ноги, и тогда всему конец. Даже если мы просто споткнемся, пораним лицо или разорвем одежду, это будет на руку нашим преследователям.

Все это не могло прийти в голову человеку, когда он готовил план побега.

До Дуная было еще не близко. Вскоре нам пришлось вылезти из оврага и продолжать путь по тропинке – значит, теперь мы и бежать не можем.

В минуты опасности мозг всегда работает обостренно. За одно мгновение было, пожалуй, передумано столько, сколько порой и за целый день не передумаешь.

Я словно видел, что делается там, в тюрьме. Во-первых, закрывают все выходы, высказывают всевозможные предположения: может быть, мы ушли за инструментом или прячемся где-нибудь в винограднике; может быть, нам стало плохо и мы ушли с часовым в тюремную больницу; может быть, мы покончили с собой; а может, просто перебежали к друзьям в другой отряд. А в такое время всегда найдется кто-нибудь, кто подскажет план действий. Но ведь там Шёнфёльд, а он что-нибудь придумает. Найдется и еще кто-нибудь, кто скажет, что, мол, сегодня нас еще не видели, или что я, мол, работал у старика надзирателя и он, наверное, отправил меня куда-нибудь. Каждая выигранная минута для нас много значит.

Когда бывает такое происшествие, то проверяется наличие всего состава тюрьмы. Побег – дело серьезное и сулит большие неприятности. А может быть, это вообще ложная тревога. Но из ложной тревоги тоже могут возникнуть большие неприятности.

Пока они сообщат на псарню, пройдет несколько минут; пока приведут ищеек… У нас есть еще немножко времени, пока они в конце концов установят, что мы действительно совершили настоящий побег.

Перерыв начался ровно в девять, было минут десять десятого, когда мы убежали. Пока мы пробирались через виноградник, шли по гравийной дороге, прошло еще полминуты, потом мы провели несколько минут в кукурузе и на дне оврага, сейчас наверняка нет еще половины десятого.

В девять тридцать пять – поезд. Может быть, еще успеем, вперед!

Мы шли под палящим июльским солнцем, по берегу Дуная. Нигде ни признака тени. От бега, от волнения взмокла спина, а тут еще плащ да сумка оттягивали руки.

Вац – маленький городок, но для тех, кто вынужден был идти не по дороге, а какими-то окольными путями, он казался огромным. Мы шагали по покрытым илом скользким камням, по засохшей грязи. Ох, если бы мы могли войти в эту воду, если бы можно было хоть на мгновение окунуться!

Но останавливаться нельзя, вперед! Ведь нам нужно добраться до места, находящегося приблизительно на одной линии со станцией. Там мы вскарабкаемся на верхний берег, стряхнем с себя пыль и уже смело пустимся по какой-нибудь из пересекающих центр города улиц.

– Слушай, остановимся на минутку.

– Нельзя.

– Да ведь тут и до солнечного удара недалеко. Воды бы напились по крайней мере.

– Нажми, нажми, не раскисай! На улице будет теневая сторона.

Я увидел вдали купол собора и наметил путь. Нам необходимо было выбрать многолюдную улицу и по ней пойти к вокзалу. Но попробуйте в Ваце найти многолюдную улицу. Если бы встретились хоть два человека, мы бы присоединились к ним и тогда не так бросались бы в глаза.

Мы шли уже возле собора вдоль крутой насыпи по набережной, когда снова завыла сирена. На этот раз выла она протяжно три раза – один за другим. Мы знали – это сигнал не только для тюремщиков. Была поднята на ноги городская полиция, все постовые на улицах, на железнодорожной станции. Я остановился как вкопанный. Железнодорожная станция…

Недалеко от нас была пристань. Ох, если бы теперь пришел пароход! Но ни слуху ни духу. Кассовая будка закрыта, вблизи ни души… К тому же документы. До тех пор, пока мы не дойдем до станции и не получим от товарищей паспорта, мы, собственно говоря, те, кого ищут: беглецы. И если будут проверять, то мы сможем показать лишь «тюремный листок», его и при обыске все равно нашли бы. На нем стояла дата ареста, только не того дня, когда нас схватили, а того, с которого снова стали считать подследственными, была указана и причина ареста: «неоднократные убийства».

Мы на мгновение остановились, не зная, что предпринять. Опять завыла сирена. В горле пересохло.

– Нам нельзя идти на станцию, – прошептал я.

Это была правда. Ведь подняты на ноги все жандармы! Полицейским кордоном было уже окружено здание вокзала, у каждого проверяли документы. В город пробираться тоже невозможно.

Бела выронил из рук сумку и без сил опустился на землю. Я вздохнул и сел около него.

Мы смотрели на воду, на чудесную вольную воду – бежит она через страны, через границы, в море…

Но недолго мы сидели так, недолго раздумывали. Да и действительно не о чем было долго размышлять. Через город на станцию мы уже пройти не сможем, это ясно! Не нужно и пробовать! Может быть, возвратиться в тюрьму? Прийти и сказать: «Вот, вернулись, честь имеем доложить, убежали, ваше благородие…» Но что нас ждет? Зверское избиение и темная одиночка до пятницы. И в пятницу, на суде, услышать, что мы «неоднократные убийцы». А в субботу утром останется только самим всунуть шею в петлю палача.

Нет, обратного пути нет, нужно идти дальше!

Это, однако, труднее, чем мы думали. В плане нашем была допущена ошибка. Но ведь еще не все потеряно. До Ноградверёце часа два ходьбы, не больше. Ну, если прикинуть на жару да на окольную дорогу, то самое большее три.

Путь я мысленно много раз представлял себе, так как изучил его по карте. От станции направо, через деревню, к оврагу, а там узкоколейка ведет к шахте… Я знал, где нужно свернуть в лес, в каком месте маленький ручеек, мельница, и примерно на каком расстоянии от мельницы находится дом лесника, где ждет нас тесть маркшейдера. Ждет нас…

Мы скажем ему пароль… Сможем поесть, отдохнуть, сможем выпить много-много свежей, холодной воды! Сможем умыться, полежать немножко… О блаженство, но как далеко все это!